— Ну отлично, сейчас я все подготовлю. А ты посиди пока.
Она выходит в коридор, что-то коротко говорит Олегу, и я слышу его голос:
— Какая, нахер, операция???
И строгий, спокойный голос Машки, предупреждающий о правилах нахождения в медицинском учреждении.
Она Сухого совершенно не боится, в отличие от многих. И он ее за это, кажется, уважает.
После процедуры, которую Машка назвала малым медицинским вмешательством, я опять оказываюсь в той же самой палате, из которой ушла не так давно.
И все те же лица наблюдаю перед собой.
Олега у кровати и Васю в дверях.
— Ольк… Ты как? Больно было?
— Нет, приятно, — не удерживаюсь я, — Олег, тебе самому не надоело, а? У тебя есть дела какие-то, помимо сидения у моей кровати?
— Мне эта стерва так диагноз и не сказала, — жалуется он неожиданно, — Ольк… Если с тобой хоть что-то… Ты же понимаешь, любые врачи, любая клиника. Олька… Ну хватит дурить, ну сколько нам осталось с тобой? Ты меня такими темпами в могилу загонишь скоро. От инфаркта загнусь.
— Да ты здоровый, как лось, Сухой, — качаю я головой, намеренно называя его прежним прозвищем.
Потому что не Троскен, великий и ужасный, со мной сейчас здесь, а мой Олег Сухой. Резкий, порывистый и… Немного растерянный. И, самое главное, не виновный в том, в чем я его подозревала.
Я неожиданно для себя глажу его по щеке. Колючей.
Что ж ты так, герр Троскен, не блюдешь образ правильного немецкого херра?
— Ольк… — он ловит мою ладонь, прижимается губами, — Олька…
Ну вот все время он так.
Олька, Олька… Шипучка… Сколько лет прошло, а горло перехватывает, как в первый раз.
Я смотрю в его глаза и вижу того Олега, что смотрел на меня тогда, на кладбище, где мы встретились и где он впервые назвал меня Шипучкой.
Вижу того Олега, осунувшегося, похудевшего, жесткого, после тюрьмы.
Он тогда приехал ко мне. И ждал возле дверей.
И у меня горло продрало от этого его: «Привет, Шипучка»… И от взгляда.
Неизменного.
Словно он во мне видит что-то такое, чего я не знаю про себя. И тогда видел.
И сейчас.
Я смотрю в его глаза и не могу отнять руку, прекратить это все.
Не могу больше.
26. Примерно пятнадцать лет назад
— Привет, Шипучка.
Голос другой. Более низкий, более хриплый. Словно он постоянно был либо простужен, либо много говорил.
Либо, наоборот.
Молчал.
И отвык разговаривать.
Я разворачиваюсь. Медленно. Кажется, что со скрипом даже, как старая избушка на курьих ножках в сказке Роу.
И впервые понимаю, что значит мгновенное удовольствие.
