Лучше отвечать на поцелуй, лучше упиваться родным вкусом, запахом, уже немного другим, с легким оттенком чужестранности, но все равно невероятно возбуждающим. Он по-прежнему властен, дик и по-животному требователен.
Интересно, он только со мной так?
Нет, не хочу думать! Не хочу и не буду!
Потом я, конечно же, ему все выскажу. Все. Но не сейчас.
Не после этого его царапуче-родного «Привет, Олька», не после жадного поцелуя, от которого ноги подкашиваются, и я с радостью обвисаю в его руках. Нет. Позже. Гораздо позже.
Он подхватывает на руки. Он любит это делать, использует любую возможность, чтоб показать свою власть, утвердить мою принадлежность. Ему.
Я не сопротивляюсь.
Я знаю, что в этом кабинете, в углу, есть широкая кушетка. Крепкая такая. Удобная."
"Пока меня торопливо раздевают, я думаю о том, что весь день провела на работе, в этом белье и без душа, и, наверняка, это вообще не то, что требуется от женщины после полугодовой разлуки.
Но и эти мысли благополучно испаряются, когда он стягивает с меня футболку и смотрит на мою грудь в простом удобном лифчике.
Так смотрит, как, наверно, ни на одного ангела Виктории Сикрет не смотрели никогда.
И от этого взгляда больно. Он мне всегда причиняет боль, даже когда любит.
Но я мазохистка. Мне это нравится.
— Сука… — бормочет он, переводит взгляд на мои губы, уже порядком припухшие от его несдержанных поцелуев, возвращается обратно к груди, — я так скучал… Так скучал, Шипучка моя… Олька…
И вот кто бы мне сказал, что я способна кончить только от его слов! От его взгляда! Холодная стерва Шепелева! Но способна! Только с ним.
Только от него. Меня прошивает электричеством от головы до кончиков пальцев, трясет, и этого так мало!
Так невероятно мало!
Он смотрит, зрачки расширены, взгляд дикий. А потом без слов набрасывается на меня. Наваливается всем телом, целует, кусает, как одержимый, я не успеваю за ним, но и не отстаю, мне хочется большего, мне хочется его всего.
Сейчас. В эту секунду!
Форменные штаны рвутся по шву, белье трещит, не выдерживая натиска, а я успеваю только рубашку на нем рвануть, бессовестно расправляясь с чудом какого-то дизайнера, но мне нужно его тепло.
Сейчас. На моей коже.
Перевитый сухими мускулами торс. Он всегда был поджарый и острый, как гончая. Он и сейчас такой. Ни грамма жира, ни следа возраста. Татуировки. Их немного, но каждая знаковая. Это на пальцах он давно свел. А здесь оставил.
Я торопливо провожу по ним пальцами.
