Мне хочется видеть в ее паспорте штамп со своей фамилией, как тавро принадлежности. Хочется, чтоб она носила мою фамилию. Новую. Фрау Троскен… Красиво. Очень красиво.
И-д-и-о-т…
Я отбрасываю подушку, встаю. Хватит. Душ, завтрак, спорт, самолет.
И так лишних полсуток здесь пробыл.
Она все удивляется, спрашивает каждый раз, зачем приезжаю. Какие у меня здесь дела. А я не могу ей сказать, что давным-давно у меня Питере только одно дело.
Она.
Поэтому и не продаю офисное здание, поэтому и не закрываю здесь филиал, хотя он давно уже не рентабельный.
И все дела в российском сегменте делаются в столице.
Но если я здесь все продам, то не будет повода. А зачем мне повод? Почему я не могу просто так приехать к ней?
Не могу.
Это глупо, уже говорил.
Это по-детски.
Но ощущение, что мне нельзя обрывать связи с этим городом, что нельзя менять все, потому что тогда и она исчезнет каким-то образом… Оно не пропадает.
Прежний шалый мужик, которого прозвали Сухим за то, что практически из всех говняных тем выходил всухую, без проблем и вопросов, назвал бы мое вот это ощущение чуйкой.
Тем, что всегда выручало и позволяло… Да, именно это. Выходить сухим из воды.
Теперь, когда я правильный и очень, мать его, солидный немецкий херр… Да, это вроде глупо, прислушиваться к пережитку прошлого, рудименту. Но я это делаю.
И потому здание стоит, люди работают, и у меня есть повод приезжать сюда. Слишком часто для этого города. Непозволительно часто для бизнеса.
И охерительно редко для меня самого. Так редко, что в промежутках сводит зубы, словно от наркотической зависимости.
Так редко, что хочется все бросить и улететь. Просто так. К ней.
Как когда-то.
Тупо забить на дела, на партнеров, на подчинённых… На все.
Но тот шалый мужик, имя которого она однажды обозвала литературным, мог себе это позволить. Он вообще много чего мог себе позволить, счастливчик. Идиот.
А херр Троскен, владелец, мать его, заводов, газет, пароходов, не может.
Каждый день этого гребанного херра расписан по минутам. И каждая эта минута стоит бешеных бабок.
Слышишь, Шипучка острая моя, ты стоишь бешеных бабок. Хотя нет, нихера не так.
Ты стоишь всего моего гребанного мира.
Который я готов уронить перед тобой. И уронил бы. Если б точно не знал, насколько тебе похер на меня. На мой гребанный мир. На мой гребанный бизнес.
И на меня.
И что ты никогда, вот просто никогда не примешь от меня даже гребанной ромашки.
Когда-то принимала. Ромашки. И розы. И пионы. Тогда их было не достать.
