Ана слышала его голос, как он одевается, продолжая разговаривать, берет собак и ключ от сейфа с оружием. Эти звуки – знакомая музыка, колыбельная детства. Ана ждала завершающих нот. Как захлопнется дверь и повернется ключ в замке. Как заведется старый ржавый пикап. Но ждала она напрасно. Вместо них раздался негромкий стук в дверь. Потом – его робкий голос, ее имя, вопрос из-за двери:
– Ана. Ты не спишь?
Она оделась прежде, чем он успел договорить. Открыла дверь. В каждой руке у него было по ружью.
– Подранок, где-то на северной дороге… Я, конечно, могу вызвать какого-нибудь бестолкового кретина из города… но зачем, когда у меня под боком первый после меня охотник в Бьорнстаде…
Ей хотелось обнять его.
Но она сдержалась.
Парни лежали на полу в каморке для репетиций. Бутылка опустела. Они по очереди пели самые дурацкие застольные песни, какие только знали. Долго и громко смеялись.
– Что ты нашел в хоккее? – спросил басист."
"– Что ты нашел в скрипке? – парировал Беньи.
– Чтобы играть, надо отключить мозг.
Музыка – это отдых от самого себя, – ответил басист.
Слишком быстро, слишком очевидно, слишком искренне, так что Беньи не нашел как съязвить. Поэтому тоже сказал, что думал:
– Звуки.
– Звуки?
– В них все дело. Когда входишь в ледовый дворец. Все эти звуки, которые сразу узнаешь, если играешь. И… чувство, когда идешь из раздевалки на площадку, последний сантиметр, где пол превращается в лед. Первый шаг, когда толкаешься… как на крыльях.
Оба долго молчали.
Не смея пошевелиться, словно лежали на стеклянной крыше.
– Если я научу тебя танцевать, научишь меня кататься? – улыбаясь, спросил наконец басист.
– Ты не умеешь кататься на коньках? Ты чё, серьезно? – крикнул Беньи так, словно басист признался, что не умеет намазать себе бутерброд.
– Я никогда не видел в этом смысла. Мне всегда представлялось, что с помощью льда природа намекает людям, чтобы держались подальше от воды.
Беньи засмеялся:
– Так чего ты вдруг захотел научиться?
– Потому что ты так это любишь.
Я бы хотел понять… то, что ты любишь.
Басист коснулся его руки, Беньи не отдернул ее, но встал, и чары разрушились.
– Мне надо идти, – сказал он.
– Нет, – попросил басист.
Но Беньи все равно ушел. Ушел, ничего не говоря. Падал снег, падали слезы, темнота забрала его, и он сдался без борьбы.
Бывает, окно разобьется на такое количество мелких осколков, что не верится, будто это было одно-единственное стекло.
