Когда она подняла голову, Мая уже крепко держала ее и кричала, но Мира поначалу не могла разобрать слов. Она сроду не видела такого страха.
Мальчишки встали и, хромая, поплелись восвояси. Остались только мать и дочь, обе рыдали, мать так и сжимала клюшку, а дочь успокаивала маму, убаюкивала в своих объятьях:
– Все хорошо, мамочка, все хорошо.
В соседних домах было все так же темно, хотя, разумеется, проснулись все. Мире хотелось вскочить, заорать, швырнуть камни в ИХ проклятые окна, но дочь крепко держала ее, и они так и сидели посреди дороги, дрожа, чувствуя кожей дыхание друг друга.
Мая прошептала:
– Знаешь, когда я была маленькая, другие родители в детском саду называли тебя «волчицей», потому что тебя все боялись. И все мои друзья мечтали иметь такую маму, как ты.
Мира всхлипнула дочери в ухо:
– Это несправедливо, ты достойна большего, чем эта сраная жизнь, любимая, это несправедливо…
Мая взяла в ладони мамино лицо и ласково поцеловала в лоб.
– Я знаю, что за меня ты готова убить.
Знаю, что ты готова за меня умереть. Но мы справимся, мама. Потому что я твоя дочь. Во мне тоже течет волчья кровь."
"Петер перенес их в машину. Сперва дочь, потом жену. И медленно поехал по улице назад. Домой.
Велосипеды так и остались лежать в снегу, но на следующий день их уже не было. И никто из тех, кто здесь живет, об этом не говорил.
41
В Бьорнстад пришло утро, равнодушное к маленьким человеческим жизням там, внизу. Разбитое окно изнутри залатали картоном и скотчем, сестра и брат, измученные, спали рядом на матрасах в коридоре, подальше от других окон.
Во сне Лео свернулся клубочком у Маи под боком – как будто ему снова четыре года и он пришел к ней в комнату, потому что ему приснилось что-то страшное.
Петер и Мира сидели на кухне, держась за руки.
– По-твоему, я не мужик, потому что не умею драться? – шептал он.
– По-твоему, я не женщина из-за того, что умею? – спросила она в ответ.
– Я… мы… мы должны увезти детей, – шепнул он.
– Мы не можем их защитить.
Куда бы мы ни уехали, любимый, мы не можем их защитить, – отвечала она.
– Как же тогда жить, как же нам жить, – всхлипнул он.
– Не знаю, – сказала она.
Потом поцеловала его, улыбнулась и прошептала:
– Но я бы не сказала, что ты не мужик. Ты очень и очень и очень мужественный во многих других отношениях. К примеру, ты НИКОГДА не признаёшь, что не прав.
Он шепнул ей в волосы:
– А ты – женственная. Самая женственная из всех, кого я встречал.
