Но мы люди простые, живем на земле и вынуждены замаливать ошибки свои и чужие, пытаться заглаживать их последствия. Простите мою настойчивость, но я только недавно узнал, что мой брат мог стать виновником горестей, что постигли несчастную девушку, которую вы знаете под именем монахини Афинасии. Я хотел бы загладить вину если не перед ней, то перед ее памятью, может, и вы помолитесь за ее посмертие, — несколько монет скользнули в мою руку, а затем аккуратно упали в карман более болтливой монахини. — Помяните ее память.
— Как вы можете, мы же монахини нам нельзя прикасаться к золоту! — ахнула вторая возмущенно.
— А мы и не касаемся, — решительно буркнула первая монахиня, прижав карман рукой. — Сбежала она. Воспитанница монастыря с пяти лет, все святую из себя корчила, говорила, что вечно бы здесь осталась, что не хочет возвращаться в мир и выходить замуж, что видит себя послушницей. Ее настоятельница привечала. От бабки у нее было небольшое состояние, которое должно было отойти монастырю в случае, если бы она постриглась в монашки.
А отцу до нее дела не было, мать умерла, а он заново женился и других детей воспитывал. Ждали только ее совершеннолетия. И тут на тебе — сбежала, как говорят, с каким-то лордом, младшим сыном младшего сына без гроша в кармане. Ей все доверяли, даже и хватились не сразу, а потом уж поздно было.
— Жестокой неблагодарностью отплатила монастырю за заботу о себе, столько в нее настоятельница вложила, хоть бы прямо сказала, что не хочет оставаться, так нет, — поджала губы вторая монашенка.
Постояв еще несколько минут с монахинями и поговорив о покойной, я распрощался с ними и отправился на поиски последней свидетельницы, которую можно было найти здесь — монахини Парунии. Была она женщина занятая, кого я расспрашивал — те отправляли то на скотный двор, то в сад, то в храм, пока, наконец, она сама не наткнулась на меня посреди двора.
— Что вы тут один ходите? Хоть вы и опекун воспитанниц, это не значит, что вы можете тут без сопровождения слоняться, — строго отчитала она меня.
Мне пришлось заново рассказывать о своем интересе к покойной монахине Афинасии. Женщина выслушала меня с непроницаемым недовольным лицом, было видно, что тема эта была ей неприятна, хоть я и не понял, почему, ведь все предыдущие опрошенные говорили о Афинасии только хорошее.
— Ничего не могу сказать, — наконец, заявила она.
— Но постойте, это очень важно...
— О покойных говорят либо хорошо, либо ничего, поэтому я промолчу.
