Как всегда, все самой и ради себя, но хоть так, хоть обузой никому не быть, пока ноги ходят и руки двигаются, а память способна удержать пару строчек очередной роли. А так хочется жить ради кого-то... но услышать заветное «мама» мне этой жизни не довелось, только на сцене.
Вокруг суетились девчонки, переговариваясь, но вдруг холодом продрало по спине, я, вздрогнув, обернулась. Дверь в гримерку распахнулась, на пороге застыл человек в голубом костюме Деда Мороза. Очень колоритный мужчина: высокий, широкоплечий, с бело-серой бородой будто из натуральных седых волос и в чудесном костюме, полностью расшитом ярко блестящими кристаллами, наверное, Сваровски, и пушистым белым мехом.
Посох не просто деревяшка с мишурой, а будто покрытый блестящим инеем с фигурным навершием в виде снежинки. Ох, какие костюмы делать научились, а у нас старый потрепанный без каких-либо украшений.
Актрисы засмеялись, зазубоскалили.
— Вы что наделали, охальники?! — неожиданно выдал гость угрожающим, будто рокочущим басом.
– Дед, ты чего, с дуба рухнул? Мы-то тут причём? — возмутилась Лиза, девочка игравшая Элизу из сказки про Диких Лебедей. Странная роль, вставленная режиссером только ради эффектных трюков.
— А вы вообще кто? — заторможенно отреагировала я. — Вы же не Новиков, и костюм у него другой, красный.
— Я, устав от трудов праведных, хотел отдохнуть, а что увидел?! В храме искусства детей дурному учат, плохое поведение одобряют! — странны Дед Мороз не желал выходить из своей роли.
— Ну разве ж это храм.
Так, храмик. Малюсенький, — Марьяна продемонстрировала размер на пальцах.
— Да разве нас кто-то послушает? Делаем то, что сказали, — пожала плечами Оксана.
— Старик, шел бы ты отсюда. Сквозняк создаешь, — пренебрежительно поморщилась Сандра.
— Не по адресу возмущаетесь, дедушка. Это не мы их родители, — хмыкнула Алёна.
С каждым их словом Дед Мороз будто все больше мрачнел:
— Вижу, вас уважению к старшим тоже не научили, так чему же вы можете научить детей малых? Только тому, как сказки волшебные портить! — он говорил так, будто для него все это действительно много значило.
Я отчасти его понимала, сама болею за родной театр, но это какой-то перегиб.
— Всё, дедушка, успокойтесь, мы осознались. Хотите печенюшку? — постаралась улыбнуться Марьяна.
— Послушайте, давайте спокойно все обсудим. Я понимаю, что вы расстроены представлением, мы тоже не в восторге, но, если разобраться... — попыталась я стать голосом разума.
