— Кто этот голодранец? — свистящим шепотом выдал толстый жрец на ухо императору, пронзая меня презрительным взором. Он поджал сухие губы и наморщил нос, будто увидел дерьмо.
Жрец Перуна тоже прошёлся по мне взглядом, далёким от дружелюбного.
Какие неприятные личности! Император специально выбрал таких среди всей кодлы служителей богов или случайным образом?
— Илия, — обратился император к худому, будто не услышав вопроса толстяка, — яви нам свою магическую силу. Активируй атрибут, позволяющий тебе чувствовать ложь.
— Слушаюсь, господин, — кивнул тот лысой головой и на миг закатил глаза. От него тут же повеяло магией.
— Скажите что-нибудь, что считаете неопровержимой правдой, — попросил меня император, решив откалибровать «детектор лжи» своего подданного.
— Жрецу Живы не помешало бы похудеть на полсотни килограммов и обучиться манерам, — ехидно выдал я, глядя на толстяка.
— Да как ты смеешь, наглец! — пробулькал тот, быстро покраснев от гнева.
— Смею, ещё как смею, — ухмыльнулся я и следом добавил, заметив, как нахмурился император: — А ещё солнце на небе встает каждый день и листва по осени жёлтая.
Монарх покосился на служителя Перуна. А тот проговорил, с капелькой злорадства глянув на надувшегося толстяка:
— Всё, что сказал этот человек, он считает правдой. И с его словами сложно спорить.
— А теперь соврите, — попросил меня император.
— В прудике плавают не утки, а голые бабы с крыльями.
— Откровенная ложь. Я её почувствовал, — кивнул лысый жрец.
— Всё, что вы мне рассказали в прошлый раз, — правда? — прямо спросил император, перейдя к тому, ради чего и позвал служителя Перуна.
— Да.
— Он не врёт, — подтвердил худой смертный.
— Да прохвост он какой-то, — пробурчал жрец Живы не очень громко, но так, чтобы услышали все.
Его явно раздирал гнев, а в глазах то и дело мелькали видения, как он с наслаждением топит меня прямо в этом прудике. И его совсем не заботило то, что именно он своими неподобающими словами спровоцировал конфликт.
Кажется, жрец Живы был из той породы людей, которые, взлетев над толпой, считают остальных дерьмом, обязанным с угодливой улыбкой принимать от них и оскорбления, и побои, и прочие унижения.
А если такому козлу что-то сказать в ответ, так он впадёт в ярость, искренне считая, что никто не может ему перечить.
— Прохвост здесь только вы, — мило улыбнулся я толстяку.
— Опять правда, — охотно подтвердил жрец Перуна, вызвав у служителя Живы тихий гневный рык.
— Григорий, — посмотрел на багрового толстяка император.
