Начальник киевского управления, зная о том, что Симеона повысили по указанию Лубянки, не придал значения замене клерков внутри экзархата, персона Сумцова его не волновала. Словом, никто не усомнился в том, что новый высокий сановник протащил своего человека с высочайшего ведома. С чьего конкретно, никого не интересовало.
Спустя два месяца Симеон с облегчением вздохнул. Он понял, что никто этим больше не заинтересуется. Борис же не переживал особо с самого начала. Его изворотливость с момента переселения в Киев пошла на убыль…
Главной причиной тому была депрессия.
Лена, кроме чувства глубокой признательности, по-прежнему не испытывала к Борису ничего. Он не существовал для нее как мужчина. Но Борис еще верил в свое счастье, которое не видел для себя в отрыве от единственной женщины, которую он любил.
* * *В 70-е годы, когда свобода совести была целиком декларативной, высокопоставленные бонзы по понятным причинам гнушались прямого общения с духовенством. Однако секретарь ЦК Компартии Украины на одном из официальных приемов, куда был приглашен экзарх УПЦ, увидел в свите митрополита молодую женщину небывалой красоты.
Он бросил своему председателю:
– Эту даму я хочу видеть на банкетах.
Блистательная Елена вышла в свет, обскакав Бориса. Она была весела и легка в общении, заводила нужные знакомства. Борис никогда прежде не видел в ней такой кипучей энергии, такой жажды жизни. Она окуналась с головой во все подряд. Борис, конечно, предполагал наличие в ней задатков организатора с авантюрными наклонностями, но он был ошеломлен, когда узнал, что Лена, не советуясь с ним, стала пользоваться известными только ей и Борису фактами, проливающими свет на двойную жизнь бисексуала Симеона.
Она начала давить на епископа самостоятельно. Елена взялась за кадры. Ни одно новое назначение не обходилось без нее. Лене до всего было дело. Влияние Лены на Симеона быстро усилилось и наконец стало безоговорочным. Нетрудно было спрогнозировать, что Симеон будет подчиняться ей более охотно, чем Борису, во-первых, потому, что все-таки чувствовал перед ней вину, во-вторых, Бориса он до сих пор боялся.
Ну а Борис был поражен. То, что раньше Лена считала большим грехом, в Киеве стало для нее способом самовыражения. Он пытался заговорить с ней об этом.
– Ты же полагала, что это грех – поступать так с Симеоном, – в его словах звучал упрек.
Она ответила:
– При жизни все привилегии у того, кто после смерти попадет в ад.
Но и после этих слов Борис еще не знал, чего ей надо.
