Правда, Сергей потом все равно заметил… на третий после свадьбы день… И Леся получила прекрасную возможность удостовериться, что не зря подсознательно ее все время отталкивало и воротило от того, кто в итоге стал мужем. Хотя… разве она не осознала этого в первую же ночь после свадьбы? Гадко, противно до тошноты от самого Мартынова и ее собственного бессилия сейчас что-то изменить…
Можно ли сказать, что в этом был виноват мужчина, который сейчас ее к себе прижал?.. Что ему мешало быть аккуратней? Зачем засосы и метки оставлять было? Хотя ее саму тогда так накрыло, что и Леся, вероятно, увлеклась… Помнила, что сама его и кусала, и царапала.
Безумие некое, овладевшее разумом, которому и сейчас объяснения не нашла.
Господи, что мешало ему быть не настолько потрясающим, дав ей вкусить то, что сделало дальнейшее существование Олеси в законном браке просто кошмаром?
Что ж, теперь, как итог всех этих вопросов без ответов, у нее имелись новые следы, упрятанные под одеждой.
И возникли те по совсем иной причине, куда менее приятной.
Всякий поступок имеет последствия, ее этому отец учил с детства на примерах… порою суровых. Теперь и муж решил продемонстрировать. А Леся… Она не сломалась, не дождутся! Но пока и не нашла возможности или рычага влияния, чтобы Мартынову, своему мужу, достойный отпор дать.
Медленно, пытаясь хоть как-то под контроль взять тело, в котором, казалось, сейчас задрожала и потянулась к нему каждая мышца, Леся повернула голову, и все-таки глянула чуть вверх и назад.
Не для того, чтоб «спасителя» рассмотреть. Она и так знала, кто все еще держит ее в крепком объятии-захвате.
Мужчина, чью визитку она прятала так же тщательно, как свой тайный электронный счет в банке. О ком запрещала себе думать и… чей голос преследовал ее последние дни буквально беспрестанно в мыслях, а нежные, но такие сильные, жаркие касания никак не желали затираться в памяти! Словно бы Николай Гончаренко под кожей, на самих костях и мышцах клеймо за клеймом ей расставил везде, где только дотронуться успел.
И те пульсировали, жгли, напоминая Лесе о себе беспрестанно.
Только, в отличие от любой иной, эта боль была сладкой…
И огромная проблема то, что ей самой сейчас до сладкой, сводящей боли в животе не хотелось, чтоб Николай ее отпускал.
