Он сунул ей целый кусок несвежего сала и заставил его есть, чтоб так сказать, впредь не переводила добро. Наташке было тогда лет тринадцать и, глотая слезы, она его ела. На том и кончилась дочерняя любовь к отцу. Ирини знала, что дочь не питала и к ней особых чувств. Наташка нет-нет да напоминала ей, какое у нее было «веселое» детство, потому что Ирини дубасила ее, если плохо смотрела за младшими сестрами или сбегала без спросу на улицу.
Ну, правильно, бывало – получала по первое число. Ну как было не потрепать ее тогда, когда она застала ее однажды на территории строящейся тогда фабрики, предлагавшей пацану – соседу, Анисимову Вовке, поиграть с ней: дескать она будет мамкой, а он папкой.
Еще чего не хватало! Им, правда, лет шесть было, но все равно должна была бы уж соображать, что в такие игры нечего играть. Или уже в классе втором, Ирини застала ее на улице, во все горло распевающей с подругой Любкой и еще с их соседскими – девчонками длинную песню о какой-то Аллочке, тоскующей о папе – солдате. Ирини запомнила один куплет:
«Здравствуй, папочка, пишет АллочкаМама стала тебя забывать,Стала модничать и кокетничать,С лейтенантом уж стала гулять.
.»."
"Ну и дала ей Ирини тогда хорошеньких, будет думать прежде, чем такие песни распевать. Или взять, когда повзрослела: дома ее было не найти: постоянно ошивалась у своих подружек. Чтоб она лишний раз полы помыла или суп сготовила? Ирини так ей и говорила: «Бровь дугой, пусть работает другой». Или: «Двадцатый век, лакеев нет», это в тех случаях, когда дочь просила сестер что-то сделать за нее, например, печь растопить.
Когда Ирини вспыхивала на ее обиды и говорила, что ведь было за что ее лупить: такой непослушной девчонки еще надо было сыскать во всем Джамбуле, на что дочь категорически не соглашалась, доказывая, что наказания были несправедливы. Теперь уже взрослая Наталья ершилась сразу же и начинала свое вечное противостояние по любому поводу, когда ей казалось, что мать к ней относится предвзято. Если, бывало, Ирини укажет ей, что не так выполнена работа, или что-то не понравилось в ее разговоре, Наташа, гневно сверкая глазами, доказывала свое, хлопала дверьми и переставала разговаривать.
Точно так же, как обиженный Савва мог хранить молчание месяцами. Когда-то Иринина свекровь попросила ее не удивляться этому, поскольку и с родной матерью он мог не разговаривать по три месяца. «Уж на что была святая женщина, и то все было не по нем», – беззлобно подумала Ирини все еще провожая глазами дочь.
