Солнце светит, прожилки виноградных листьев просвечиваются насквозь, летают пчелы и ощущение счастья наполняет всех присутствующих. У Саввы такое чувство, что это счастье дает им никто иной, а лично он, Савва.
У Ирины в эти самые минуты были другие мысли. Она думала о том, как ей придется с двумя детьми ютиться в чужом доме, пока Савва не заработает денег на свой дом. Как она будет стираться, варить еду, как ей надо быть предельно аккуратной, чтоб тетя Соня не подумала, что неряха, и не обсуждала б ее с другими гречанками.
Но эти трудности ее не пугали, пугала разлука с любимой мамой, братьями и сестрами, подругами и с любимой Осакаровкой. Утешало, что, может, жизнь с Саввой устроится получше, он найдет работу, успокоится. Может и ей улыбнется счастье. Пол ночи она не спала, то мысли мешали, то дети просыпались. Савва давно похрапывал, а ей все никак не удавалось заснуть. За окном уже поредела темнота, когда, наконец, и ее сморило сном.
Глава восьмая
Поезд мчался в южном направлении с большими остановками. Савва и Ирини со своими малышами ехали уже почти двое суток. Тяжело ехать с детьми. Спасибо кипяток был всегда, уборная же замызгана – страшно войти. Среди пассажиров была молодая пара целинников из Сочи, направляющихся в командировку в Джамбульскую область. Савва неумолчно и подробно расспрашивал их о своем бывшем родном крае. Ирини видела с каким жадным интересом он слушал их рассказы.
Несколько раз Савва спросил о морском и железнодорожном вокзалах. О рынке, о каком-то доме отдыха. Рассказывал о своем детстве, юности, о своих впечатлениях. Савва был готов и всю ночь проговорить, но Ирини его потихоньку одернула:
– Савва, люди устали, оставь их в покое. Дети уже давно спят, и нам пора.
Тогда Савва сконфуженно умолк, извинился за долгую беседу и сразу лег на полку, отвернувшись к стенке. «Наверное, перебирает в уме все услышанное, – подумала Ирини.
– Бедный, все бы ему помечтать. Все грезит о своем Адлере и доме на Андреевской улице».
Ирини бросила на мужа сочувственный взгляд. Савва часто рассказывал о своих счастливых годах жизни в родительском доме в центре города. Сама она почти забыла родные места. Ей больше по душе была степь и степь, которая бесконечно простиралась, покрытая белоснежным покрывалом, за наполовину промерзшим стеклом окна мчавшегося поезда.
