Знал бы ты, сколько раз наш дом пытались поджечь… Вот сколько наша семья там жила, считай, почти двести лет, столько, что ни произойди плохого – пожар ли, скотина у кого сдохла, – все вешали на нас.
Он говорил и говорил, горячо, болезненно – почти тридцатилетний мужик, будто прорвало давно наболевшее. И Макс слушал. Михей про свое детство раньше рассказывал мало, отговариваясь общими фразами.
- А в чем мы виноваты? В том, что прадед, который от гражданской войны семью туда вывез, жить хотел? Отец врачом был, как у кого что случалось – к нему бежали, а в спину проклятья слали.
Один раз, я уже подростком был, у соседа жена в родах умерла, так отца чуть не разорвали, хотя он еле на ногах стоял – так старался ее спасти. А все равно упирался, как мог, не хотел уезжать. Говорил, привыкнут. Нет, не привыкли. Так и умер. Сам от болезней людей спасал, а себя не спас… Эх…
Михей допил чай, нервно покрутил кружку на столе. Он сидел, ссутулившись, и слова кидал невесело, горько, не глядя на Тротта.
– Хорошо, что успел научить нас, как осознанно ауру прятать.
Мама после его смерти быстро собрала вещи и переехала подальше. На границу с Блакорией. Сменила фамилию, представилась вдовой купца. Сказала, что пожертвует титулом леди ради безопасности. Мы хоть вздохнули свободно, Макс. Я не сразу привык, что другой человек с тобой может просто поговорить, не оскорбляя и не пытаясь ударить. И священник в храме попался понимающий и нормальный. Потом, за два года до окончания школы у меня на тестировании обнаружили стихийный дар, и священник-то и посоветовал маме обратиться напрямую в столичный магконтроль, минуя местный, потому что там люди более прогрессивные.
И добиваться аудиенции у Алмаза Григорьевича. И ты спрашиваешь, почему я не рассказал вам, Малыш? Даже ты сейчас мне напомнил про слухи. Ты, не самый глупый человек в мире.
– Извини, – серьезно покаялся Макс."
"– Да ладно, – Михей примирительно махнул рукой. – Предрассудки устойчивы. Может, когда-нибудь это и изменится… хотя, конечно, они не безосновательны.
Но разве из-за пары-тройки одержимых можно формировать отношение ко всем нам, Макс? Да мы сами боимся этого больше, чем окружающие. Это наша беда, а не вина. Но кого это интересует? Не мог я сказать вам, понимаешь? Мы ведь так сдружились. А раскройся я – рано или поздно вы начали бы отторгать меня. Чуть сонливость – значит, Михей насосался энергии, – ссора – а не выпьет ли он сейчас меня? А я слишком дорожу нашей дружбой, Макс. И тебе не советую говорить никому.
