Потом полночи работает, и спит по три часа в день. Что ни говори, дружище, а женщины делают нас больными."
"– Меня сия участь миновала, – хохотнул Тротт, проходя вслед за другом на балкон. Его отпускало, и настроение поднималось. Опустился в холодное кресло, щелкнул пальцами, поджигая папиросу. – Они что, снова сошлись?
– А куда им деваться, – грубовато буркнул Михей, тоже прикуривая, – сам же все видел.
Он выпустил дым и вдруг несколько раз с отчаянной злостью долбанул кулаком по перилам. Старое железо задребезжало.
– Ты это оставь, братишка, – проницательно протянул Макс, затягиваясь. – Раз уж Вики после такого его к себе подпускает, значит там все серьезно. Нет, я бы сам от нее не отказался, но переходить дорогу Марту… Да мало ли девчонок в мире?
– Таких мало, – без иронии сказал Севастьянов.
Они замолчали. Михей выпустил дым, прислонился к перилам балкона. За кронами гигантских типанов, пахнущих весной и дождем, светило фонарями здание Университета. Откуда-то с нижних этажей слышна была чуть тянущая музыка патефона и женский смех.
Севастьянов перегнулся через перила, прислушался.
– Третий курс гуляет, – сообщил он, ухмыльнувшись и снова затягиваясь папироской, – заглянем, Макс? Тебе бы развеяться, да и мне мозги прочистить не помешает. Девочки там отзывчивые. Или, может, лучше в бордель какой залетим? Время ещё есть.
– Позже, – расслабленно и почти благодушно махнул рукой Тротт. – Садись, Миха, не мельтеши.
Михей опустился в кресло.
– Что тебе снится такого, кстати? Что ты орать начинаешь?
– Картинку не помню, – недовольно сказал Макс.
Мышцы снова сжались, закаменели. – Помню ощущение, что лечу с огромной высоты и сейчас разобьюсь, вот и ору от страха.
- А… ты не мерзнешь? – как-то настороженно спросил Михей.
– Нет, – недоуменно ответил Тротт, – а должен? Хотя ты прав, может быть спазматическая реакция сосудов на адреналин. Нет, дружище. Я просто ору, как истеричная старая дева.
Друг фыркнул.
– А я иногда плачу и трясусь от холода. Так что ты не одна тут истеричка, Малыш.
Правда, – несколько сконфузившись, признался он, – у меня последний раз было ещё до поступления.
Макс скривился, чувствуя себя жалким. Севастьянов успокаивающе хлопнул его по плечу.
– Не куксись, Малыш. У тебя было-то три или четыре раза за три года. Ты просто перенапрягаешься. Хотя… если посмотреть на нашего Кота, то он упахивается, а спит как младенец, только, увы, не так тихо. Слышишь? Его сейчас, полагаю, даже Дед Алмаз не поднимет.
