Она рассказала бы тете Любе, что Ваня очень нравится ей, и раньше она обязательно бы влюбилась в него без оглядки, а теперь как-то нет, и от этого он нравится еще сильнее.
Может быть, она переболела этой дурацкой любовной лихорадкой, как корью, когда была без ума от Ордынцева. Хорошо, если так. Главное, вроде поняла, что страдания и бросания жизни на алтарь любви – это ненормально.
А тетя Люба сказала бы, наверное, на это, что Катя молодец. Что они с Надей за нее тревожились, как она будет строить отношения с мужчинами, раз растет без отца и не видит нормальных отношений мужа и жены, а теперь ясно, что она не пропадет.
«Не пропаду, – улыбнулась Катя, – потому что я больше не думаю, что растоптать себя ради великой любви – высшая доблесть женщины. Спасибо вам, Владимир Вениаминович, за науку и за все».
Как только она это подумала, зазвонил телефон.
Катя вскочила. Неужели Ваня? Но в трубке сказали глуховатым басом:
– Это Ордынцев.
– Что-то случилось?
– Да что сразу… Я насчет кладбища. Собирались же.
– Тете Любе будет приятно.
– Надеюсь, что так.
Договорились на субботнее утро. Ордынцев попросил ее взять только тряпок, а все остальное у него есть, и пару пакетов грунта купит в цветочном магазине.
– У тебя там раковина большая?
– Как сказать… Обычная, как у всех.
– Ладно, три возьму. Можно было бы с клумбы свистнуть, но это, наверное, нехорошо.
– Наверное.
– Тогда не будем.
– Сажать-то еще рано, но земля пусть отлежится.
– Вы так все знаете…
– Что делать, Кать, пришлось.
Ладно, давай. Ветошь не забудь.
От деловитости Владимира Вениаминовича настроение у Кати поднялось. У них с тетей Любой на маминой могиле почему-то ничего не росло. Что только они ни пытались, и бархатцы высаживали, и каменную розу, и анютины глазки – бесполезно. Только за памятником, в узкой щели между цоколем и оградкой, буйно цвели незабудки, и плющ, посаженный соседями, перекинулся к ним и густо обвил оградку. Осенью его ветви становились багряными, а растущий рядом старый клен укрывал могилку своей разноцветной листвой, и эта природная красота казалась им с тетей Любой возвышенной и завершенной, так что они оставляли как есть и убирали листья, только когда начинались дожди, и буйные краски осени угасали, сменяясь серебряной серостью и песочной тоской.
А вдруг у Ордынцева легкая рука?
Катя открыла шкаф, прикидывая, что можно пустить на такие тряпки, чтобы не стыдно было показать Ордынцеву.
Все было тети-Любино, и всего было жаль.
