Мы уселись на кухне, я включил кофемашину, а она, глядя в окно, заметила своего пса: он плавал в озере.
— Ты погляди только! — воскликнула она. — Вон где Дюк.
Я сделал вид, что страшно удивлен, и подошел к ней — убедиться в столь невероятном совпадении.
Мы извлекли Дюка из воды, с мячиком в зубах. Она отняла игрушку, а я сказал:
— Швыряют люди в озеро неизвестно что.
Она оставалась у меня довольно долго. Когда ей пора было уходить, я проводил ее до крыльца. Дружески потрепал по спине Дюка.
Она долго молча смотрела на меня; по-моему, она готова была меня поцеловать. Но вдруг отвернулась и ушла.
Я смотрел, как она спускается по ступеням моего дома и подходит к машине. Она уехала. И в ту же минуту я заметил стоявший на улице черный микроавтобус, а за рулем — мужчину, следившего за мной. Я кинулся к нему. Он нажал на газ и рванул с места. Я побежал за ним, требуя остановиться. Он скрылся из виду прежде, чем я сообразил записать его номер.
На шум вышел Лео.
— Все в порядке, Маркус? — крикнул он с крыльца.
— Там был какой-то странный тип на вэне, — ответил я, с трудом переводя дыхание. — Очень подозрительно выглядел, правда.
Лео спустился на улицу и подошел ко мне.
— Черный вэн? — спросил он.
— Да.
— Я его уже не первый раз вижу. Но я думал, сосед.
— Он кто угодно, только не сосед.
— Думаете, вам что-то угрожает?
— Я… Понятия не имею, Лео.
Я решил позвонить в полицию. Минут через десять подъехал патруль. К несчастью, я не мог дать им никакой зацепки.
Все, что я видел, — это черный микроавтобус. Полицейские просили позвонить, если я замечу что-то необычное, и обещали по ночам несколько раз проезжать по моей улице.
Балтимор, январь 1994 года
Банда Гольдманов всегда была троицей. Но я так и не знаю, входил ли я в нее на правах постоянного члена или же она существовала только как союз Гиллеля и Вуди, к которому добавлялся третий элемент. В тот же год, когда появилась «Буэнависта», Скотт Невилл стал играть еще большую роль в жизни моих кузенов; мне даже показалось, что их дружба и третье место в Банде теперь достались ему.
Скотт был забавный, в футболе разбирался как бог, и нередко, позвонив кузенам, я слышал: «Ты не представляешь, что сегодня Скотт отмочил в школе…»
Я жестоко ревновал к нему; я его видел и знал, что в нем есть что-то невероятно привлекательное. К тому же из-за болезни все относились к нему с особой нежностью.
