И пусть об этом знают только он и Мистина – этого довольно.
Он молча сжал ее лицо в ладонях и стал целовать. Никто и никогда больше не отнимет у него этого права. Может быть, когда-нибудь он и расскажет ей о своей княжеской крови. Когда у них родятся дети и захотят узнать все о своих предках. Но не сейчас. Сейчас сама любовь ее наделила его всеми достоинствами, и большего ему не сумеет дать сам цесарь ромейский.
* * *На заре Малушу разбудила Беляница.
– Вставай, – велела она. – Умывайся да оденься получше.
– Получше – это как? – не поняла Малуша, протирая глаза.
– Сорочку чистую надень и плахту.
– Плахту? – Малуша удивилась, ибо плахту до сих пор надевала только в поле, когда сопровождала княгиню на зажинки. – Мы на нивы пойдем?
– Нет. Княгиня так приказала.
Пока Малуша собиралась, поднялась и прочая челядь. Утро было вполне обычное, но Малушу не отпускало ожидание чего-то особенного. Вчера, к ее облегчению, волынскую пленницу отослали замуж за Свенельдича-младшего, но и сегодня что-то будет. Она читала это по лицу Беляницы, но спросить не смела, приученная к мысли: все нужное ей скажут.
Беляница сама расчесала ей волосы и заплела косу. Коса у Малуши с детства была всем на зависть: в руку толщиной и ниже пояса. Прежде ее расчесывала и заплетала мать, но у княгини пришлось справляться самой: Беляница редко имела на это время.
– Пойдем, – кивнула та, когда Малуша была готова.
Они вышли во двор и повернули к хлебной клети. Здесь стояли большие чаны для опары – на княжьем дворе хлеба требовалось много.
На длинных столах челядинки месили тесто и катали хлебы, отсюда их носили к хлебным печам в дальнем углу двора, здесь готовые караваи хранили в больших ларях. Но хлеб пекли вчера, а сегодня столы были вымыты и стояли пустыми.
За ними потянулась челядь – все женщины-служанки, конюхи, водовозы, разные слуги, даже кое-то из оружников: этих не звали, но и не гнали. Пришли старший тиун, Богдалец, подключник Начеша, Вощага-кравчий. Даже Сабаней, старший конюх, явился и застыл у двери, сложив руки, с невозмутимостью на плоском степняцком лице.
Малуша дивилась, к чему это «домашнее вече», но на лицах собравшихся было то же недоумение. Кажется, никто не знал, ради чего их созвали.
Потом вошла княгиня с дочерью и двумя ближними служанками. За ней шел воевода с двумя телохранителями, и тут Малуша совсем перестала что-либо понимать.
К чему все это? Зачем эти люди? Она не провинилась ни в чем…
Когда челядь перестала кланяться, Эльга сделала знак тиуну.
