Но те слухи, которые курсировали по империи, могли вызвать у любого приступы жутчайшей зависти.
А тут и сейчас стояло больше десятка подобных девушек. И не просто подобных, а тех, кто, похоже, значительно превосходил аграфок, по крайней мере внешне.
Столь пристальное внимание к сполоткам заметили и в караване. «Ну, еще бы», – все видели, с каким лицом замер сержант и сопровождающие его воины. Видимо, оценив их реакцию, вперед вышел какой-то высокомерный и до невозможности спесивый сполот. И это был тот самый сполот, чей взгляд священник чувствовал даже сквозь силовой купол и стены форта.
Ему казалось, что этот спесивый сполот смотрит на него сверху вниз, будто на какую-то грязь под ногами. Между тем он что-то небрежно сказал и махнул кому-то вперед. Да и обращался он, похоже, не к стоящему около него сержанту, а к кому-то из своих.
Высокомерный сполот, которого переговорщик постоянно называл магистром и от одного вида которого священника начинало просто корежить, а в нем самом разгоралась подспудная ненависть и желание размазать его презрительную рожу выстрелом из крупнокалиберного бластера!.
.
Так вот, агарец мог поклясться, что этот сполот осмотрел с ног до головы сквозь сплошную и непрозрачную стену их неприступного форта именно его, еще раз презрительно скривился и вновь что-то сказал стоящему рядом с ним человеку. Как раз тому самому, что и нёс плакат. Тот в свою очередь, угодливо кланяясь, расшаркиваясь перед ним и чуть ли не ползая на брюхе, начал что-то отвечать, размахивая руками во все стороны.
«И почему нет такого почитания ко мне», – с завистью подумал священник, видя, как этот презренный раб, а никем иным этот человек у сполотов быть не мог, да он и сам об этом говорил в разговоре с сержантом, подобострастно и с особым рвением выполняет каждый приказ сполота. Между тем человек что-то продолжал говорить и продолжал показывать руками, в основном указывая в сторону форта и на сержанта, стоящего перед ними.
При этом этот парень так льстиво улыбался и подобострастно что-то обьяснял, что это по какой-то причине священника взбесило и завело еще больше.
Он стал ненавидеть стоящего перед воротами сполота всей своей душей. Его ноздри раздулись, руки сжались в кулаки, а сам он весь покраснел и покрылся испариной. Агарец никогда особо не любил этих высокомерных снобов аграфов, которые ни во что не ставили их Священную империю.
