Софья рассказала, что в этот коридор заходить воспрещается, но воспитанницы все равно заглядывают из любопытства — одного раза всем хватает, а отец Павел если и видит, то беззлобно журит и может наложить покаяние, но почти никогда так не делает. Он считает, что нельзя наказывать людей за то, что они приходят в храм, даже если это противоречит правилам академии, и это одна из причин, почему его не любят ни классные дамы, ни Мориц.
— То есть Алмазовой главное — не попасться на глаза кому-то из классных дам и учителей?
— И одноклассниц, — кивнула Софья.
— Бахтиярова всегда бегала в храм, а я ее прикрывала. Один раз ее заметила Миловидова и наябедничала Гофман, и той пришлось усадить Бахтиярову на три дня за шитье, а я насыпала Миловидовой соль в постель.
— А ты змея, — ухмыльнулась я, — но мне нравится.
Софья умела постоять и за себя, и за других. Но к выпуску академия ее доломала, это жуткие жернова, технология отработана.
И Гофман не стоила таких восторгов… возможно, не стоила для меня, Софья сравнивала ее с другими классными дамами — и справедливо, что Гофман намного лучше, хотя бы со слов.
Я остановилась на площадке, где в стене были выбиты несколько квадратов один в другом, и в самом маленьком — изящный голубой изразец.
— Вот она, — скучающим голосом объявила Софья, — ширинка. Нет, я не знаю, почему она так называется. Но это она.
— Красиво, — согласилась я, всматриваясь в узор. Что тут должно быть? Или кто? Нам кто-то назначил встречу? Шаги я услышу и всегда успею удрать. Но если кто-то умудрится подкрасться незаметно, что тогда? — А это что? Так и было?
Прямо под квадратами, затертый, но свежий — я провела пальцем, и на нем остался след — был отчетливо виден знак. Не то крест, не то какая-то руна.
Глава восемнадцатая
— Нет. Здесь никогда не было никаких знаков.
Софья была растеряна, и я тоже. Я кивнула, стерла с пальца золу… или что это? Нет, погодите, и я, презрев негодующий вопль Софьи, мазнула все еще грязным пальцем по манжете. Такой же след остался на одежде Алмазовой — след от золы, не от земли.
Это она нарисовала, но, черт, зачем? Баловалась? В храме? Дочь архиепископа? Почти невозможно, но все же — почти.
Здесь ничего не должно быть, и я это прекрасно знала.
