Мы почти приехали, Софья Ильинична, полагаю, господин полковник ответит на этот вопрос.
Лжет или действительно знает не все? Я допускала и то, и это. Поручик — не самая большая шишка при такой фигуре, как полковник жандармерии, и на месте Ветлицкого я бы тоже не очень доверяла болтливому мальчику, потому что он даже при первой встрече успел рассказать куда больше, чем мог бы… и это при том, что слова Ягодин подбирал как заправский писатель. Или все это видимость, постановка, рассчитанная на нас, курочек из академии, а, козочка?
Мы наконец-то остановились.
Поручик быстро, желая опередить возницу, выскочил, обошел экипаж, распахнул дверь и подал мне руку. К тому, что так или иначе я вынуждена соприкасаться с людьми, мне придется привыкать долго.
Я ступила на подножку, поскользнулась, Ягодин подхватил меня, я вскрикнула — но не потому, что телесный контакт стал ближе, чем допускали приличия. Просто проклятая книга выскользнула из чулка и шлепнулась возле подножки, подло сверкнув сладострастной надписью.
Что. За. Черт.
Глава пятнадцатая
Софья вспыхнула, поручик тоже, я осталась безучастна. Подумаешь, скверные стишки.
— Ужасный слог, — сказала я, принимая от залившегося румянцем Ягодина книжку. — «И веером коварно скрыты, манят меня твои ланиты». — Спасибо, козочка, какой кошмар. Бить этой книжкой нужно автора, чтобы он больше никогда не писал стихов.
Его сиятельство не знает о некоторых аспектах жизни в академии. Например, о том, что вопреки запретам к воспитанницам применяют телесные наказания — избиения, черт возьми.
— Этими откровенно погаными виршами, — медленно проговорила я, демонстрируя Ягодину книжку, словно до этого он не успел ее рассмотреть, — классная дама била воспитанницу. Его сиятельство хоть немного интересовался заведением, в котором зрел заговор?
Мы смотрели друг другу в глаза, краска с лица поручика от моих слов сошла разом, и краем глаза я видела остолбеневшего возницу.
Что он себе напридумывал — бог весть.
— Дортуары, в которых немного теплее, чем на улице, и одеяла тоньше, чем кисея, — отрывисто перечисляла я, впадая в ярость. — Отвратительная еда. Старших девочек держат впроголодь, а за малейшие провинности воспитанниц выставляют на всеобщее посмешище. Больше того, их неприкрыто унижают классные дамы и учителя. Программа обучения не выдерживает никакой критики, она вроде бы есть, на самом деле ее нет.
