Она развернулась и кинулась бежать, я ахнула, подхватила юбки и бросилась за ней следом.
Черт, черт, черт! Ну разве я знала?.."
"Ребенок в моем времени бегал быстрее, чем взрослая женщина, но здесь все было наоборот. Отлично тренированная Софья и девочка, чьим физическим здоровьем никто не занимался. Я нагнала Трубецкую прямо у двери в академию, схватила за плечо, и она, мгновенно поникнув, развернулась ко мне и зарыдала.
— Прости, милая. Прости, — бормотала я, гладя ее по голове. Это вообще допустимо? Нет, ответила Софья, но ты все делаешь правильно.
— Прости, я не хотела тебя так ранить.
Мои извинения ушли в пустоту. Я казнила себя последними словами. Я должна была в первую очередь разузнать, что с семьями моих девочек. Только что я говорила о том, что непростительно, упрекала детей, что они дразнят друг друга, и прямо по незатянувшейся ране ударила беззащитное осиротевшее дитя. Да, я не хотела, но это не умаляет подлости и вины. Мне хотелось провалиться под землю — но боли Трубецкой это бы не ослабило, разве только мою.
Хладнокровно и легкомысленно я предложила варварское, бездушное развлечение. Безобидное лишь на первый взгляд. И стояла, застыв, рука моя продолжала механически шевелиться, а ноги мысленно пинали меня саму.
Бессердечная дура. Еще лезешь учить других.
Малышка перестала рыдать, тихо плакала, и я не заставляла ее прекратить. Небо брызнуло на нас липким снегом и тут же спохватилось, опомнилось. Я переступала с ноги на ногу, слушая за беззвучными слезами, как у беседки веселятся девочки.
Значит, играют, им понравилось. Я подняла голову — в окне по-прежнему торчала старуха и подписывала мне приговор.
Я бы даже не возражала.
— Я скучаю по ней, — мне в грудь всхлипнула Трубецкая. — По ней и по мон фрэр. Они умерли в одну зиму, а я…
Она отстранилась, очень по-взрослому выпрямилась и как младенец вытерла кулачком слезы с лица.
— Вы не виноваты, мадемуазель, — сказала она с невозможным для ребенка достоинством. — Просто мне… — Она не договорила, улыбнулась и изящно протянула мне руку.
— Пойдем играть?
Ей необходимо было выплакаться. Вероятно, все это время после похорон матери и брата ей не разрешали ни мучиться, ни страдать. Не в пустоту, не из-за пустяка, а из тоски по близким, дорогим людям, которые больше никогда не вернутся. Может быть, даже отец не одобрял слез дочери, а Калинина не дозволяла плакать ночами в подушку. Не может быть, а наверняка.
— Вы хорошая.
