Бывшая военнослужащая сделала невинное лицо, лишний раз погрозив кулаком совершенно левому эльфу, который сам ещё толком не проснулся. Молодой человек приподнялся на локте и осмотрелся… Облако исчезло. Вся троица в разных позах разместилась на небольшом склоне очень высокой горы. Внизу – чуть затянутые туманной дымкой розовые дали, вверху – только небо, а на макушке горы крохотная хижина. Над ней вился слабый дымок…
– Ага, я тоже сразу отметила этот архитектурный момент – типа сарай натуральный.
– Там кто-то живёт, – уверенно подтвердил догадливый казак. – Может, заглянем на огонёк?"
"– В таких труднодоступных местах могут жить только даосские святые, – пренебрежительно зевнул Миллавеллор и едва не подскочил, неожиданно поняв, что именно он только что произнёс. – Дети мои, неужели я прав?! Неужели нам несказанно повезло и мы воочию увидим бессмертного отшельника, которому ничего не нужно и у которого всё есть? «Даже в ободке грязи под левым мизинцем его ноги больше звёзд, чем во всей Вселенной…»
– Жуть, – искренне передёрнуло Рахиль.
– Но посмотреть всё равно стоит. Надеюсь, он хорошо питается и полон гостеприимства – у святых грех отбирать печенюшки силой…
Деловитая еврейка встала и сама подала руку подъесаулу, помогая подняться. Иван с облегчением принял этот жест вежливости, это значило, что примирение состоялось и «развода» не будет.
Наверх вела едва заметная и слабо протоптанная тропа. Пока шли, молодой человек тихо спросил, как они вообще сюда попали? Вроде плыли с «изнанки» Земли, и вдруг горы… Ответить никто не смог, но все очнулись именно на горе, то есть оставалось просто принять произошедшее как данность и не ломать себе голову над высокими материями.
Солнышко припекало из зенита, тропинка была крутой, как распальцовка, вилась пьяными зигзагами, и, пока дошли до цели, взмокли десять раз.
Встали рядком перед хижиной, тяжело дыша, вежливо покашляли – в ответ ни звука. Казак, до половины вытащив шашку, осторожно заглянул внутрь убогого жилища – обстановка, надо признать, вполне соответствовала высочайшим цензам религиозного аскета и могла служить рекламой минимализма.
