И если ты решишь наказать меня, если отлучишь и не дашь видеться с внуком… я пойму тебя… заслужил…
Последнюю фразу отец проговаривает едва слышно, а я смотрю на седовласого умудрённого опытом мужчину…
Будь на его месте любой другой, расплата бы пришла незамедлительно…
Но отец…
Понимаю, что не смогу. Не смогу лишить отца радости того, чтобы он был дедом, слишком долго он мечтал о наследнике, и то, что все эти годы он был лишен внука, радости наблюдения за его рождением, взрослением – уже наказание.
Выдыхаю со свистом и, наконец, отвечаю:
– Я не стану наказывать тебя, отец, не более того, что ты уже совершил – тебе этот грех нести за пазухой, тебе жить с тем знанием, что благодаря тебе я не знал, что у меня есть сын.
Три долгих года я был вдали от своей женщины, три года я подыхал, желая отомстить той, которая была невинной с самой первой нашей встречи. И три долгих года ты не знал, что у тебя растет внук. Игнат. Так зовут твоего внука, так зовут моего сына…
Но… решение буду принимать не я… Надя… именно она… Это будет справедливо и правильно.
За все то, что она пережила, за все страдания, через которые ей пришлось пройти, она вправе принимать решение.
Если ее доброе сердце простит тебя, то, как и сказал, я мешать не буду…
Впервые вижу, что в глазах отца зарождаются слезы, которые, конечно, не стекут по щекам, но блеск, их блеск я замечаю.
– Сынок… – выдыхает едва слышно.
И лицо будто рябью идет, жмурится, пережидая свои чувства.
– Да, отец, все в руках моей будущей жены. Но что-то мне подсказывает, что у нее сердце слишком чистое и карать тебя она не будет, а ты… ты будешь жить со знанием того, что совершил…
Я знаю Надю и решение, которое она примет… Нет в ней зла.
Хотя через столько прошла, но в моей девочке добро живет, которое распространяется и на других.
– Как же часто родителям кажется, что они знают все за своих детей… Каюсь… мне казалось, что я прав, что истина на моей стороне… ошибался… всевышний, как же я ошибался… Тебе, конечно, не нужно мое благословение, сын, но знай, твоя женщина достойна преклонения и я приму любое ее решение, каким бы тяжким оно для меня ни оказалось…
Киваю, больше нам с отцом говорить не о чем.
Эта рана, она глубокая, она слишком сильная, не знаю, зарубцуется ли когда-нибудь, не знаю уже ничего.
Единственное, что меня не отпускает, это месть.
На миг прикрываю глаза, вспоминая:
– Сейчас ты поставишь подпись на этом документе, – толкаю в сторону Виталика ручку.
– Что это? – выдает, зассав не по-детски.
