Я пошел искать место, где можно было бы переночевать. В конце концов я остановился на входе в кафе. Я никогда не был один, никогда не жил на улице. Я прижал ноги к груди, проглотил всхлип. Мои рёбра. Они сильно болели. Я не мог вернуться в наряд. Отец убьет меня. Возможно, я мог бы попытаться связаться с Данте Кавалларо. Но они с отцом долгое время работали вместе. Я буду выглядеть как чертова крыса, трус и слабак.
Ария поможет. Мой желудок сжался. Ее помощь Лили и Джианне была причиной, почему отец ненавидел меня в первую очередь.
И бежать в Нью-Йорк с поджатым хвостом, умоляя Луку сделать меня частью семьи, я не собирался. Все будут знать, что меня взяли из за жалости, а не потому, что я был достойным человеком.
Бесполезный.
Вот оно. Я был один.
Четыре дня спустя. Всего четыре дня. У меня не было ни денег, ни надежды. Каждый вечер я возвращался на стоянку, надеясь, желая, чтобы Альфонсо вернулся, чтобы отец передумал, чтобы его последний безжалостный, ненавистный взгляд на меня был плодом моего воображения.
Я был идиотом. И голодным.
Никакой еды в течение двух дней. В первый день я потратил все свои деньги на гамбургеры, картошку фри и Доктора Пеппера.
Я держался за ребра. Боль усилилась. Сегодня я пытался достать деньги с помощью карманников. Выбрал не того парня и был избит. Я не знал, как выжить на улице. Я не был уверен, что хочу продолжать попытки.
Что же мне делать? Никакого Снаряжения. Никакого будущего. Никакой чести. Я опустился на землю на стоянке на виду у граффити братвы.
Я солгал. Дверь открылась, мужчины вышли и пошли прочь.
Территория братвы.
Я так чертовски устал.
Это не будет медленно.
Боль в конечностях и безнадежность удерживали меня на месте. Я уставился в ночное небо и начал читать клятву, которую выучил наизусть несколько месяцев назад, готовясь ко дню моего посвящения. Итальянские слова текли у меня изо рта, наполняя меня утратой и отчаянием. Я повторял клятву снова и снова. Моей судьбой было стать созданным человеком.
Справа от меня послышались голоса.
Мужские голоса на иностранном языке. Внезапно на меня уставился черноволосый парень. Он был в синяках, не так сильно, как я, и одет в боевые шорты.
— Говорят, что на улице какой-то сумасшедший Итальянский ублюдок выращивает кодекс чести. Думаю, они имели в виду тебя.
Я замолчал. Он сказал Кодекс Чести так, как сказал бы я, как будто это что-то значило. Он был весь в шрамах. Всего на несколько лет старше. Возможно, восемнадцать.
