Все, что не было выплакано за все эти страшные и муторные дни, в которых я таки не пережила его измену, страх за его жизнь и одиночество, когда он ушел, наконец вырывается из меня потоком. И я не могу, и не хочу его в себе сдерживать.
Когда крики сходят на хриплые и сиплые вздохи, а я не могу выдавить из себя больше слез, я затихаю в объятиях Макара. Опустошенная.
— отпусти.
— Нет.
— Уходи, — закрываю глаза.
Он никогда так не обнимал меня. И впервые за все наше знакомство и брак я пустила его на темную сторону своей души, в которую я сама не хотела заглядывать.
Там больно, холодно и одиноко.
— Теперь ты мне скажешь, какие цветы любишь?
Глава 50. Шантаж
Я молчу на вопрос, какие цветы я люблю. Разве сейчас это так важно? Я не хочу говорить и отвечать на вопросы, которые Макар должен был задать раньше.
— Ладно, — шепчет он и переворачивается на спину, — решила в молчанку поиграть?
— что ты ко мне пристал?
— Потому что могу. И к кому мне еще приставать, как не к своей жене?
Сажусь.
Его расцарапанная рожа расплывается в улыбке.
— Отстань от меня.
— Согласен, что я за муж такой, если не знаю, какие цветы любит жена, — закидывает руки за голову. — Даже если она не говорит, я должен догадаться.
— Я тебя не понимаю, — щурюсь я. — Чего ты добиваешься?
— В каком смысле?
— В таком.
— Опять женская шарада, — всматривается в глаза. — Хотя… Я, кажется, понял, чего ты от меня ждешь. После бурной близости на полу, криков на кровати я должен признаться тебе в любви.
Какой же он все-таки негодяй.
Самодовольный, бессовестный и бесстыжий мерзавец.
— Тебе бы стоило хотя бы извиниться, — щурюсь я. — Я мать твоего сына, и ты меня загнобил, Макар.
— Вот оно что. Признаться в любви, попросить прощение и пообещать, что больше так не буду?
Во мне нарастает желание придушить его подушкой, а после плюнуть в его посиневшее лицо. Затем облить керосином и сжечь, потому что если бы он подобрал слова, приласкал, то я бы могла поверить в то, что он все осознал.
— А еще поплакать, чтобы ты точно растаяла?
Поджимаю губы и поскрипываю зубами.
— Я рыдал сегодня ночью не из-за того, что я козел и что мне за это стыдно, — приподнимается на локтях. — Я в этот момент думал, какой я несчастный, как мне страшно жить и я эгоистично искал утешения. Другое дело, что я его раньше так отчаянно ни от кого не ждал. И это желание, чтобы меня погладили, обняли и прошептали на ушко что-нибудь приятное, было сильнее физического возбуждения.
