Грэм решил не ждать и подыскать вопрос, на который она сможет легко ответить.
— Все считают, что ты не в себе. А ты просто не слышишь и не сказала ни слова после несчастного случая.
Лицо Эвелин пылало от стыда, но она снова кивнула.
Грэм ощущал небывалый подъем. Боже, а он-то мучился! Винил себя за то, что чувствует вожделение к женщине, которая даже не способна понять, что именно с ней происходит. А теперь выяснилось, что это все ерунда! Эвелин — нормальная девушка! Во всяком случае, голова у нее работает отлично.
— Почему же ты не говорила? — спросил Грэм, коснулся ее щеки и осторожно провел пальцем по гладкой коже.
— Я н-не знала, громко-о-о говорю или нет. С-сначала я п-просто боялась. Н-не понимала… — Голос Эвелин звучал все тише.
Наконец Грэм и вовсе перестал различать слова. Он дотронулся до ее губ.
— Громче, Эвелин, чуть громче.
Она прочистила горло, сглотнула и с раскрасневшимися щеками продолжила:
— Я не понимала, что со мной произошло и п-почему-у. И долго-о не могла р-разобраться.
А когда поняла, решила сохранить все в т-тайне. Пусть все д-думают, что я сошла с ума-а. Мозговая л-лихорадка. Т-тронулась умом. Пусть думают что х-хотят.
Чем дольше Эвелин говорила, тем большую уверенность обретала. Речь почти без помех слетала с ее губ. Запиналась она только в начале слов и нечетко произносила окончания, но Грэму казалось, что он слышит самые прекрасные звуки в своей жизни.
Его жена может с ним разговаривать! Она оказалась настолько сообразительной, что научилась читать по губам.
Дурочка? Если кто-то и выказал недостаток ума, так это ее семья. Как они умудрились за все эти годы не распознать ее глухоты? Наверное, среди Армстронгов она — единственная умница.
Какое-то время Эвелин молчала, потом неуверенно заглянула в лицо Грэму:
— Ты не… сердишься?
Грэм удивленно воскликнул:
— Сержусь?!
Эвелин кивнула, а он вспомнил, что пока не до конца услышал ее историю. Что-то она продолжала скрывать. Чего она в то время боялась, хотя и жила под надежной защитой своей семьи?
Он обхватил ладонями ее лицо, чтобы Эвелин не упустила ни одного слова.
— Я не сержусь, совсем не сержусь. Это радостный миг для меня.
Эвелин осторожно улыбнулась, ее взгляд потеплел. Большими пальцами Грэм провел по ее скулам, надеясь, что она сможет поверить в его искренность.
— Чего ты боялась, Эвелин? Что испугало тебя до такой степени, что ты не решилась рассказать правду о своей болезни?
Лицо Эвелин вдруг побледнело.
