К двадцати годам собрала команду — отверженных дворян, списанных солдат, всех, кому некуда было идти, кого жизнь выбросил на обочину. Пять лет спустя мы превратились в силу, с которой считаются. И всё это время я живу одной мыслью — вернуться в Ярославль и свести счёты с Шереметьевым.
— И что потом? — спросил я мягко. — Когда месть свершится?
Ярослава растерянно моргнула.
— Я… не знаю. Никогда не думала, что доживу до этого момента.
Её боль отозвалось во мне. Я тоже знал, каково это — жить одной целью, не видя ничего за её пределами.
— Я понимаю, — сказал я. — Когда-то один умный человек сказал мне: «Месть — это костыль. Помогает идти, когда больно, но попробуй на нём всю жизнь скакать — далеко не уйдёшь».
— И ты послушал?
Память услужливо подбросила образ — Хильда в луже крови, её светлые волосы, потемневшие от влаги. Тогда я не слушал ничьих советов, задумав уничтожить того, кто отнял у меня весь мир. Даже много лет спустя после её смерти я просыпался и безотчётно тянулся к пустой половине кровати.
— Нет, — глухо ответил я. — Пришлось самому шишки набить. Зато теперь хожу без костылей. Хромаю иногда, но хожу.
Ярослава смотрела на меня с удивлением, словно видела впервые.
— Ты говоришь как человек, познавший многое.
— Каждый познаёт столько, сколько способен вынести.
Мы замолчали, каждый думая о своём.
Через некоторое время я махнул официанту, и через мгновение с нижнего этажа полилась мелодия — виола и флейта в идеальной гармонии.
— Кажется, я тебе должна танец, — улыбнулась Ярослава, и эта улыбка преобразила её лицо.
— Если ты не против оттоптанных ног, — пошутил я, протягивая руку.
— Рискну.
Она вложила ладонь в мою, и я повёл её на середину балкона. Положил руку на талию, ощущая тепло её тела сквозь тонкую ткань. Мысленно поблагодарил моторную память этого тела — Прохор Платонов, в отличие от меня, умел танцевать.
Мы закружились под звуки музыки. Ярослава двигалась с природной грацией, медно-рыжие волосы отливали золотом в рассеянном мерцании светокамней.
Я вёл уверенно, и она доверчиво следовала, позволяя себе расслабиться.
На миг кольнула память — другая женщина в моих объятиях, светловолосая Хильда, смеющаяся над моей неуклюжестью. «Для императора ты танцуешь отвратительно», — говорила она, но глаза светились любовью.
Вина пронзила сердце. Вороны создают пару на всю жизнь — эта мысль преследовала меня годами.
