Он целовал столько людей в своей жизни, гораздо более откровенно, чем Кристофера, но ни один поцелуй не вызывал у него настолько смешанных, сильных и искренних чувств. Вспоминать было страшно. Когда он вспоминал это, ему хотелось больше. Поэтому он заставил себя отвлечься на уток, плавающих в озере. Разве они не должны улетать на зиму? – Я воспользовался тобой, пока ты был пьян и уязвим.
– Я не был пьян, – глухо поправил его Кристофер, но Теодор уныло покачал головой.
– Это уже не имеет значения. Я чувствовал себя настоящим чудовищем.
Я так боялся, что ты узнаешь, что ты возненавидишь меня за это, что сбежал, – он сжал перила с такой силой, что костяшки пальцев побелели и мякоть на внутренней стороне ладоней начала болеть. – И весь следующий год избегал тебя, хотя ты, кажется, и не замечал этого.
Теодор сделал паузу, и пусть он не ждал от Кристофера ответа, его молчание слегка разочаровало. Он проглотил неприятный кислый привкус во рту, прежде чем продолжить.
– А потом мы начали общаться, и я… я начал бояться еще сильнее.
Потому что так ты был просто Кристофером – парнем, которого я иногда видел в коридорах и старался избегать, но потом ты стал… – Теодор нервно выдохнул, чувствуя, как ладони покрываются липким потом. – Потом ты стал Крисом, который пьет сладкое молоко и ест печенье в огромном количестве, когда читает. Крисом, который может настроить музыку для постановки, но не может разобраться в настройках ноутбука. Крисом, который катается на коньках как профессиональный фигурист.
Крисом, которого я знаю, к которому я… к которому я успел привязаться.
Почему-то говорить стало сложнее, и ресницы вдруг повлажнели. Почему же это так трудно – просто быть откровенным? Почему так больно?
Теодор торопливо вытер позорную влагу с щек, криво улыбаясь. У него было такое чувство, что он снимал с себя слой за слоем пыльную броню, скрывающую беззащитные внутренности много лет. Она скрипела, поддавалась с трудом, сопротивлялась. Остаться без нее было страшно и непривычно.
Пытливый взгляд Кристофера будто оставлял ожоги на беззащитной нежной коже. Таким отвратительно уязвимым Теодор еще никогда в жизни себя не чувствовал.
И в то же время…
В то же время без этой удушающей брони ему стало удивительно легко.
– И если мне было страшно получить презрение и ненависть от того Кристофера, которого я едва видел, то возможность получить презрение от этого Криса буквально вводила меня в ужас, – пробормотал он.
