Хоть что-то в мире осталось неизменным — деревья, на которые можно положиться. Мы с Болконским знаем в них толк.
И еще мы с князем совершенно не ладим с отцами.
— Чего тебе надо? — прокашлялся я.
— Ты мой сын, Марк.
— О, вспомнил?
— Мой единственный сын, — подчеркнул Федор Бестужев. — И я не могу просто так оставить тебя спать в парке, когда по утрам уже первые заморозки.
Я проморгался и, наконец, смог разглядеть отца.
А ведь постарел, в чем-то даже сдал после той ночи в больнице, когда Илона родила ему чужого ребенка.
Прямо не знал бы его, решил, что раскаивается. Но я-то ведь, наоборот, слишком хорошо его знал.
— К тому же твоя мать просила за тобой приглядеть, — сказал он.
Вот тут я рассмеялся так, что распугал ворон хриплым лающим смехом.
— Проверь телефон, — невозмутимо продолжал Федор Бестужев, стоя в своем невероятно дорогом костюме посреди осеннего парка. Уверен на сто процентов, что он оцепил его по периметру прежде, чем войти, чтобы не, дай Бог, его не увидели журналисты рядом с сыном-алкоголиком.
— У тебя, должно быть, миллион пропущенных. Она нашла даже меня. Просила передать, что вылетела и скоро будет в столице. Думаю, хорошо, что это я нашел тебя в таком состоянии, здесь, в парке, а не она.
— Намекаешь на то, что я должен сказать тебе «спасибо»?
— Обойдемся без соплей. Хватит и того, если ты вернешься к нормальной жизни.
— Моей нормальной жизнью, благодаря тебе, отец, были шлюхи и чужие жены.
— Бухать в парке с бомжами лучше?
— Все относительно. Эй, мужик! — заорал я вдаль, где маячил неприкаянный.
— На, допивай!
Отец скривился, но промолчал. Рисковый и отчаянный оборванец подкрался ко мне, выхватил из рук бутылку и умчался, как пуганая дворняга прочь. Наверное, еще никогда мой отец не был так близок к народу, как в этот момент.
— Что-то еще? Все, ты нашел меня, отец. Теперь можешь убираться.
Бестужев-старший не шелохнулся."
"— На счет твоего дома на Кипре, Марк, — сказал он. — Ты переоформил его на других людей.
— Это я сделал в трезвом уме. Но это снова не твое дело.
— Может быть. Но те люди его тоже передали в третьи руки.
В боку кольнуло. Жаль, Воронцов, жаль. Впрочем, теперь это была его собственность, и он мог делать с ней, что угодно.
— Хочешь знать, на чье имя его переоформили? — упорствовал отец.
— Нет. Мне плевать.
— И все же позвони своему дружку Воронцову, спроси.
— На хрен тебе сдались эти игры в кошки-мышки, отец? Ты плохо слышишь? МНЕ ПЛЕВАТЬ, кому достался этот дом! Плевать, что с ним сделали.
