На этот раз нежданным гостем стал пожилой мужчина, ткнувший пальцем в сцену. Как оказалось, Конрада уже достаточно долго туда звали, люди весело скандировали его имя.
— Иди, — махнула рукой я, мягко улыбаясь. Это был его момент, не каждый день вручают премию «Человек года». — Иди, Конрад. Не заставляй их ждать.
Шульц хмуро переводил взгляд с меня на сцену, а потом кратко поцеловал и бросил на ухо:
— Я сейчас вернусь, и мы обо всем поговорим, идет?
Мужчина натянул беспристрастное выражение лица и двинулся вперед, оставляя меня в толпе около целой тучи охраны и веселых, немного пьяных людей.
И все же, в мгновение ока… По какому-то щелчку пальцев… Я ощутила себя совершенно и беспросветно одинокой, а глаза предательски наполнились слезами.
Часть 77
Долгие пять лет я была тем человеком, что организовывал интимные встречи босса с девушками. Все их имена, телефоны, адреса… Все это до сих пор хранилось в моем электронном ежедневнике. Около ста страниц нескончаемых женских имен.
Латинки, азиатки, европейки, с большой грудью и маленькой, хрупкие и крупные — не было каких-то особых предпочтений. Шульц мог получить любую, просто щелкнув пальцами. И получал.
Долгие пять лет я намеренно гасила в себе чувства к боссу, намеренно и часто убеждала себя в их отсутствии. Убеждала себя в том, что он — самый настоящий тиран, чудовище, худший человек на свете… И, признаться, тщетно.
Сейчас, глядя на то, как спокойно и уверенно Конрад толкает очередную в своей жизни речь, я засматривалась на его дежурную улыбку и спокойные, вальяжные манеры.
Каждое его движение, даже мимолётное, было наполнено бесконечной властью и мужеством. Силой и энергетикой, заставляющей людей вокруг нервно опускать взгляд, не в силах выдержать потока нескончаемой уверенности.
Сейчас, как никогда раньше… Я, Эмми Элизабет Браун, поняла, что вижу на сцене человека, которого люблю всем сердцем и душой. Так сильно, что это топит меня саму.
Я тону в нем, утопаю в пучине поглощающих меня эмоций. Любить Его было так же больно, как и получать пули в самое сердце нон-стоп. С утра и до ночи. Каждый день каждой гребаной недели, каждого месяца… Всю оставшуюся жизнь.
И сейчас, когда отвергать очевидное было глупо и бессмысленно, стало ясно одно — это чувство слишком крепкое и устойчивое, чтобы пропасть или испариться однажды. Оно — продолжение меня, как руки или ноги.
