По дороге на Фридрих-Вильгельм-штрассе я всё придумал.
В дом ван Дорна я пролез через открытую форточку на первом этаже. Подкрался к кабинету, где доктор давеча принимал нас с господином. Прислушался.
Мне повезло. Хозяин был внутри, шуршал бумагами.
Дверь не скрипнула. Оказавшись за спиной у ван Дорна, я сначала зажал ему рот ладонью, чтобы доктор не заорал, и только потом поздоровался.
– Прошу простить за беспокойство, но у меня к вам большая просьба, – тихо сказал я на самом старательном немецком, потому что решил пока не выходить за рамки вежливости.
Историк вздрогнул и замычал.
– Пожалуйста, не шумите, – попросил его я и, когда он испуганно кивнул, убрал ладонь.
– Ка…кая… прось…ба? – сдавленно прошептал ван Дорн. Его глаз за зелеными стеклами я не видел, поэтому не могу сказать, с ужасом он на меня смотрел или нет. Наверно, с ужасом. Марбург город маленький, и герру доктору уже, наверное, было известно про «китайца-убийцу». Не исключаю, что он даже успел донести в полицию о вчерашнем визите.
– Большая, – повторил я. – Не будете ли вы любезны показать мне телеграмму, которую вы отправили господину фон Дорну после нашего посещения?
Я решил для себя: если доктор начнет отпираться, я перестану быть вежливым. Но ван Дорн сразу сказал:
– Да-да, конечно. Сейчас…
Взял папку, которую я уже видел, вынул оттуда верхний листок.
«МЕНЯ ПОСЕТИЛ НЕКТО ЭРАСТ ФАНДОРИН, КОТОРЫЙ ЯВЛЯЕТСЯ ОТПРЫСКОМ РУССКОЙ ЛИНИИ РОДА, ПОТОМКОМ КОРНЕЛИУСА ФОН ДОРНА. УВЕРЕН, ЧТО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПРЕДСТАВЛЯЕТ ДЛЯ ВАС ИНТЕРЕС.
НЕ ЗНАЮ, «БЕЛЫЙ» ОН ИЛИ «ЧЕРНЫЙ», НО ОПРЕДЕЛЕННО НЕ «СЕРЫЙ». ПРИМИТЕ ЗАВЕРЕНИЯ В ИСКРЕННЕМ ПОЧТЕНИИ, ВАН ДОРН».
Была там и ответная депеша, состоявшая из одного слова DANKE. Отправлена в 4:15 пополудни.
Ничего полезного я не узнал. Это меня расстроило. Однако доктор повел себя со мной безупречно, и я счел своим долгом объяснить, с каким опасным субъектом он имеет дело.
– Скажу вам нечто очень важное, – начал я, – потому что вы кажетесь мне человеком искренним.
– Каким? – удивился ван Дорн. – Я не очень хорошо понимаю ваш акцент.
Но дело было не в моем плохом немецком. Это слово, известное всякому японцу, не переводится на европейские языки.
Однажды господин сформулировал мысль, с которой я поначалу не согласился.
Эраст Петрович сказал: «Человеку кажется, что им владеет много разных мотивов и страстей, но в каждом есть некий главный двигатель, побуждающий тебя к одним действиям и отвращающий от других.
