Я хотел в утешение погладить ее по плечу, но господин посмотрел на меня сурово.
– Она не в моем вкусе, – успокоил я его на русском. – Слишком тощая.
Вот что такое настоящая дружба.
С этого момента я взял на себя роль секунданта. Разговор вел Эраст Петрович, а я только кивал.
Беседа никак не складывалась. Мадемуазель (теперь, когда она так беспомощно, по-девичьи заплакала, стало ясно, что никак не «мадам») несколько раз пыталась начать, говорила: «Меня зовут… Меня зовут Ко… Ко…» – и снова заливалась слезами. Получалось какое-то куриное квохтанье, впрочем, очень милое.
"
"Кружевной платочек скоро весь вымок, Эраст Петрович предложил свой. Она в него обильно высморкалась, и господин спрятал платок в карман. Зная его всегдашнюю опрятность, я слегка приподнял брови, сказавши себе: «Давненько мы ни в кого не влюблялись. Уже года четыре».
Ситуация безусловно располагала к возвышенной влюбленности. У французов она называется «Une demoiselle en détresse», что примерно соответствует мизансцене соёкадзэ в нашей любовной науке дзёдзюцу – когда кавалеру предоставляется возможность выставить себя в выигрышном свете перед попавшей в беду дамой.
– …Ко… Корделия Эрмин, – выговорила наконец барышня.
– Очень приятно, – в унисон ответили мы, и это было чистой правдой.
– Кто это – Лулу и что с ним с-случилось? – мягко спросил господин. – Очевидно он вам очень дорог?
– Очень! Это единственный, кто у меня есть на свете! – воскликнула Корделия. – Мой Бишон Фризе! Мы так любим друг друга!
Лишь я, хорошо изучивший господина, заметил, что он расстроился.
Но в его голосе по-прежнему звучало только участие.
– Мсье Фризе – ваш жених?
Она удивленно похлопала длинными ресницами, с которых сорвались две хрустальные слезинки.
– Бишон-фризе – это порода собак. Такой маленький пудель. Вот мой Лулу, посмотрите.
Она расстегнула верхние пуговки на платье, обнажив прелестную белую ложбинку ниже шеи, и вынула золотой медальон.
С фотографии скалилась белая кудрявая собачонка.
– И этого ангела они угрожают убить!
– Я думал, тут трагедия, а это какая-то оперетта, – сказал я по-русски.
– В оперетте так горько не плачут, – ответил мне господин. – Извините, сударыня, на русском языке мы с Масой обмениваемся профессиональными ремарками. Кто угрожает убить вашего песика? И могу ли я узнать, почему вы в трауре?
Только теперь я заметил на рукаве у госпожи Эрмин черный креп.
Сначала она ответила на последний вопрос:
– Три месяца и двенадцать дней назад я осиротела.
