Потом выдернула из высокой прически длинную иглу, но ударила поверженного противника не сразу, а сначала наклонилась и шепнула ему в ухо: «¡Muere, toro!»[25]
Потом произошло страшное. Уж на что у Мирины были крепкие нервы, но она закрыла глаза, а Сюзанна вскрикнула.
Стремительно изогнув короткую, на вид малоподвижную шею, японец вцепился Эфе зубами в нос, зарычал, рванул… Раздался отвратительный хруст, выплеснулась темно-красная струя, матадорка взвыла и схватилась ладонями за лицо. Щеря окровавленные зубы, Маса выплюнул багровый ошметок, вскочил, нависая над Эфой.
Та вскинула руки. Между разинутым ртом и вытаращенными глазами зияла еще одна дыра. Из нее толчками лилась кровь.
Тут-то Мирина и зажмурилась. Услышала новый звук, сочный и смачный. Матадорка охнула и умолкла.
Мирина на миг приоткрыла и снова сжала веки. Неистовый японец воткнул указательные пальцы в обе глазницы матадорки, до упора, и поворачивал их. Должно быть, достал до самого мозга.
Выдернул – и Эфа опрокинулась на спину.
Убийца повернулся к Мирине и Сюзанне.
Его вид был кошмарен.
– Я очень, очень сердит, – сказал Маса, приближаясь к Мирине. На Сюзанну прикрикнул: – Не двигайся!
При всем своем огромном опыте, при доскональном знании мужчин, Мирина совсем, совсем не понимала, что сейчас происходит с человеком, которого она столько времени так уверенно и легко водила на поводке. Выражение черных глаз всё время менялось, и что означали эти перемены – загадка. Ярость в них погасла, появилось что-то иное, новое.
Все трое молчали.
– Почему ты не стала резать мне пальцы? – спросил Маса. – Я был в оцепенении. Я бы упал.
– …Не знаю.
Мирина действительно не знала, что на нее нашло. Откуда взялась эта слабость.
– Я никогда не пойму, какая ты. И не хочу этого понимать, – продолжил он, глядя на нее и всё сильнее кривясь, будто видел нечто отвратительное. – Но ты не стала резать мне пальцы, поэтому я тебя не убью. Живи свою жуткую жизнь дальше, Эмма.
– Я не Эмма. Мне было приказано назваться этим именем. На самом деле я Мирина.
– Мне неважно, кто ты на самом деле.
Он повернулся к Сюзанне, которая, как ей было приказано, не двигалась, лишь в ужасе смотрела на японца. Пальцы у него были в крови и слизи, губы алые, как у насосавшегося вурдалака.
– Как мне быть с тобой, кицунэ? Наверное, господин тоже не стал бы тебя убивать, несмотря на твое вероломство. Но если господин мертв, его желания утратили смысл. Скажи мне: жив он или нет?
– Жив, – быстро ответила Сюань-Нюй.
