Шарик затаился в нише.
В галерее всюду горел свет, неяркий, но, если привыкнуть, всё видно.
Открылась дверь. Вошел невысокий, плотный человек. Глаза узкие – точно он, японец. Повертел башкой, прислушался. Ну-ка, куда пойдет?
Под землей было так: галерея прямо, где потом будет станционный зал; галерея налево, где склад; справа дверь с надписью «Вход запрещен». Там бункеры для своих, работягам совать нос не положено.
Японец поколебался. Потом уставился на какую-то закорюку, выведенную мелом прямо над запрещающей табличкой.
Радостно вскрикнул. Кинулся к двери. Она была не заперта.
Шарик в своих матерчатых тапочках бесшумно крался сзади. Он знал, что живым отсюда японец не выйдет, и не мог взять в толк одного. Если человека надо грохнуть, на кой все эти манирлихи? Вынуть рогатку, натянуть резинку на полную силу, да свинцовой дулей в затылок. Плевое дело. Но инструкция есть инструкция.
В квадратном зальчике, где герр полковник обычно собирает ребят, чтобы раздать задания, тоже три коридора: налево пойдешь – в первый бункер попадешь, направо – во второй, прямо – в третий и в четвертый.
Японец остановился и опять без ошибки направился, куда следовало. На стене около среднего прохода тоже белел мудреный знак. «Иероглиф» – вот как это называется, такая грамота китайская.
Дальше коридор раздваивался – в третий бункер идти или в четвертый. В третьем телеграф, в четвертом кабинет начальства.
Никаких надписей мелом на стене не было, но японец углядел что-то на полу галереи, что вела в четвертый бункер.
Наклонился, подобрал и аж заквохтал от радости. Это были не то бусы, не то четки, зеленые.
– Данна! – заорал японец. – Доко дэсу? Анта но китёна нэндзю-о оросьте симатта ё![21]
И как побежит. Шарик – за ним, вдоль стеночки, беззвучный и невидимый в своем сером наряде.
Вдруг зазвучала музыка. Там в кабинете граммофон, он и заиграл, запел женским голосом. Песню Шарик слышал, «Три ворона» называется. Красивая такая, но грустная. Ее ребята из Англии иногда пели, когда тосковали по родине.
У них она вроде «Милого Августина», все ее знают.
Японец завопил пуще прежнего:
– Эмма!
Распахнул дверь в четвертый бункер.
Вот тебе на! Там в кресле сидела баба. Рыжеволосая. Не шелохнулась, не повернулась. Шарик ее никогда раньше не видел. Как и когда спустилась в шахту, хрен знает.
– Эмма! – снова закричал японец. Кинулся, тронул бабу за плечо, а она возьми – и бух на пол. Стук глухой, неживой. Шарик не сразу сообразил, что это манекен.
