Но потом словно выключается, разжимает руки и отступает.
-Если ты убила ребенка мне назло - то зря. Сама себя не простишь.
Его губы искажает кривая ухмылка. Он неверяще качает головой.
-Вот теперь я точно все понял. Ладно. Пока.
Я стою, не зная, что мне делать. Может, я не права?! И поступаю опрометчиво?! Может, еще не поздно позвать садящегося в автомобиль Платона, признаться, что соврала? Но в памяти всплывают лица мужчин с промзоны, их автомобили, точно также уходящий Платон. Я встряхиваю головой, отгоняя ненужную жалость.
Он - манипулятор. И делает лишь то, что нравится ему без оглядки на окружающих. Если будет знать про ребенка, то жить мне спокойно не даст. Ему нужно все и сразу. Поэтому все разумные договоренности, которые можно бы было достичь, будут им сто раз нарушены. Неизвестно, на что он отважится. Украсть ребенка? Похитить меня? Еще какая-нибудь дичь...
Ворота открываются и закрываются, выпуская машину Хромова. Надеюсь, он уедет.
Возвращаюсь в тепло дома, еле передвигая ноги. Без сил опускаюсь на диван в гостиной.
-Что, в этот раз, очередная война не началась? - спрашивает Давлатов.
-Не знаю. Он, конечно, не грозился убить меня при следующей встречи. Но...
Давлатов проходит в комнату, садится в кресло напротив и спрашивает:
-Ты не думаешь, что поступила чересчур жестоко? Может, он бы пошел на твои условия?
Сцепляю руки в замок и говорю правду:
-Я его боюсь. Не знаю, что придет ему в голову. И от этого становится еще страшнее. Не хочу дергаться оставшиеся семь месяцев.
Не хочу переживать потом, не отнимет ли у меня малыша его невменяемый папаша.
-То есть в то, что он может себя вести нормально, ты не веришь?
-Нет, не верю. Как думаете, если сказать правду и попросить не трогать меня, дать мне спокойно растить малыша, Платон бы пошел на такое?
Давлатов откидывает голову назад.
-Ты сама знаешь - нет.
-А у меня нет сил ему противостоять.
Сергей Владимирович снова смотрит на меня:
-Неужели противостоять - обязательно?
Я понимаю, о чем он.
-Вы меня хорошо знаете.
У меня туго со всепрощением. Я не знаю, как буду чувствовать себя через месяц, полгода, год. Может, от тоски по Платону полезу на стенку. Но пока мне неприятно его присутствие, его прикосновения. Даже голос вызывает раздражение. Я не знаю, может, это пройдет. Но насиловать собственную психику не хочу. Ему что-то там показалось. И он решил, что имеет право творить в отношении меня все, что угодно. Но кто дал ему это право? Я ему ничего не обещала.
