А если ничего не найдем, тогда нам обоим придется взяться за эти тетради всерьез. Не исключено, конечно, что они вообще не имеют никакого отношения к нашему делу. Думаю, сначала нам нужно попытаться опросить всех, кто посещал «доктора» вечером в день его смерти. Затем я обошел бы окрестные дома и выяснил, не заметил ли кто-нибудь поблизости незнакомцев. Кроме того, необходимо установить все передвижения старика перед тем, как его убили. И побеседовать с вашим священником об истории семьи.
Гиллибранд кивнул и улыбнулся.
Непринужденная, сдержанная манера обращения Литтлджона внушала спокойствие и уверенность. В здешних краях убийства случались нечасто.
– Ну, я пойду, Литтлджон. Работы полно. Обычная рутина, вдобавок завтра дознание.
– Не хотите оставить мне альбом с вырезками, инспектор? – Литтлджон зажал под мышкой источник ценной информации, попрощался с Гиллибрандом и принялся наблюдать, как для него готовят обильный ужин.
Глава 4. Повитуха
Иль тетке, что ведет рассказ плаксиво,Трехногим стулом покажусь в углу[33].
Выходя из Углового дома, Литтлджон заметил маленький деревенский коттедж, единственное небольшое строение на площади, притулившееся среди внушительных, солидных зданий. К счастью, домик выходил окнами на жилище костоправа, и детективу пришло в голову, что, если здесь живет какая-нибудь старая сплетница, от нее можно узнать больше, чем от владельцев соседних больших домов. Надежды инспектора оправдались: воздав должное плотному ужину с чаем, он спросил хозяина «Человека смертного» о коттедже и остался доволен ответом.
– А-а, там живет Марта Харрис, местная акушерка и патронажная сестра. Настоящая старая трещотка, однако дело свое знает. Никто не сумеет принять роды лучше нее. Когда приходится выбирать, мучиться часами или разрешиться легко, но попасть к ней на язык, женщины предпочитают меньшее из зол и терпят ее болтливость.
Вот почему Литтлджон решил начать свой обход с коттеджа «Вудбайн».
Дверь отворилась едва ли не прежде, чем он успел постучать, и появилась рослая женщина с фигурой, похожей на деревенский хлеб, который пекли в старину, подовый, из двух сплюснутых шаров, один на другом – верхний поменьше нижнего.
Одежду составляли пышные черные юбки и черная блуза, украшенная камеей и то ли золотой, то ли позолоченной брошью-бантом, к которой на цепочке крепились часики. Седые волосы, разделенные посередине пробором и приподнятые с помощью потайных накладок, образовывали две внушительные башенки, похожие на большие тупые рога.
