Слуги попрятались, и весь дом словно вымер.
Первым порывом было тоже собраться и уехать… Да черт его знает куда — подальше. Напиться и забыться. Но алкоголь был и дома, а в шумные компании Рэймера не тянуло.
Не глядя налив себе в бокал одной из самых крепких отцовских настоек, младший Монтегрейн привидением бродил по дому. Сюртук остался валяться в гостиной, похоронная черная лента, которую по традиции вставляли в петлицу, была брошена в спальне, шнурок с волос — в столовой.
Он сделал всего пару глотков, но так и шатался с бокалом в руках и со стороны, должно быть, напоминал пьяного: взъерошенные волосы, полурасстегнутая, частично вылезшая из-за пояса брюк рубашка.
У фамильных портретов, вывешенных в коридоре и занимающих целую стену, Рэймер задержался. Казалось, великие предки смотрели на него с осуждением. Римель Монтегрейн, его прапрадед, на которого он к тому же был похож, словно потерянный брат-близнец, и вовсе будто хмурил брови, свысока глядя на своего жалкого потомка. На самом деле, предок на портрете улыбался, гордо приподняв подборок, позируя художнику, но приглушенный свет коридора и мрачное настроение создавали соответствующую иллюзию.
Великий род: все боевые маги, полководцы, члены Совета, приближенные правителей. И их прекрасные супруги — гордые выпавшей им честью войти в семью Монтегрейнов, родившие им сыновей, продолживших знаменитый род…
Тошно.
Рэймер не любил Анабель так, как та того желала и заслуживала, но, потеряв окончательно, вдруг осознал, насколько она была ему дорога.
Единственная, кто никогда не требовал от него быть кем-то, кем он на самом деле не является…
Монтегрейн остановился напротив ее портрета, последнего в длинном ряду. На картине Анабель улыбалась. Румяная, здоровая — и совершенно не похожая на себя."
"Рэймер присутствовал при создании этого полотна. Отец запретил изображать невестку такой, какой она была в действительности — бледной, болезненно хрупкой, с синеватыми губами и неисчезающими из-под глаз фиолетовыми тенями.
Лорд Монтегрейн хотел, чтобы потомки увидели его невестку такой же прекрасной, как ее предшественницы. А потому художник добавил Анабель румяные щеки и вдвое увеличил грудь. Отец был доволен. Сама Анабель сдержанно посмеялась. А он… он должен был отстоять право жены на ее истинное лицо на этой стене. Но она же и отговорила, не желая ссориться со свекром.
«Кому нужна твоя правда? — полушутя сказала тогда Анабель. — Я ведь так и правда красивее».
