— Да давай же, сука!
Дзынь! Послышался гулкий звон, и Макар вышел, улыбаясь, на свет. В руке он держал острый кусок железяки, к которому на ходу привязывал тряпку.
— Булава? — спросил Сергей.
— Типа того, — кивнул Макар."
"— Леший, помоги Артёму. Я пока наложу шину, — отдал я приказ и сел рядом с Сергеем.
— Да зачем? Макар мне уже костыль нашел. — Сказал Серёга и указал взглядом на лежащую рядом раздвоенную палку.
— У тебя и так кость сместилась. Если плохо срастётся, навеки останешься калекой.
Оно тебе надо? — спросил я, примеряясь, как лучше прикрепить найденные палки.
От моих слов Серый невольно почесал левое предплечье, на котором отчётливо виднелась шишка плохо сросшейся кости.
— Давай, лекарь. Делай своё дело. Я всё стерплю, — улыбнулся Сергей, но тут же погрустнел, переведя взгляд на труп Остапа. — Жалко его. Хороший был парень.
— Жалко будет нас всех, если как можно скорее не уберёмся отсюда, — ответил я, понимая, что сейчас выгляжу козлом.
Но кто-то должен сохранять приподнятый настрой и направлять ребят в нужное для выживания русло.
Иначе мы можем присоединиться к Остапу.
Я снял свою рубаху и порвал её на ленты толщиной в два пальца. После чего этими верёвками примотал палки к ноге Сергея. Он рычал от боли, а я даже не знал, поможет ли ему шина? Всё же смещение кости само собой не заживёт, и велик шанс, что Серый будет хромать до конца своих дней.
Завершив фиксацию конечности, я оставил и себе небольшой кусочек рубахи. С которым пробежался по дохлым тварям и собрал немного крови.
Сергей странно посмотрел на меня. Будто я выжил из ума, но ничего не сказал. Вернувшись назад, я подал Сергею костыль и помог подняться.
К этому моменту Прохоров и Леший уложили Остапа на две ветки. Забросали тело сухой травой и мелкими ветками, а после замерли в ожидании, будто не решались сделать следующий шаг. К погребальному костру подошел я, Сергей и Макар. Каждый думал о своём, глядя на Остапа.
Макар с ним был едва знаком, поэтому особой печали не испытывал.
Сергей грустил, Леший был, на удивление, в порядке. Будто бы он часто сталкивался со смертью, и это его не особо трогало. Да и с Остапом он, не сказать, что сдружился за это время. Так, порой лаялись, но не более того.
Прохоров, как я уже говорил, страдал больше всех. А я… Не знаю. Я чувствовал какую-то злость в душе. Не должны дети умирать вот так. Да и вообще никак не должны. И это касается всех людей на планете.
