И как Ирка ни мечтала о Петербурге, не поступила и не осталась, хотя могла. Вернулась в родной город. Отчасти из-за мамы. Тяжело ей одной в частном доме. Физически тяжело с дровами, углём, печкой, особенно после операции. А с тех пор как мать бессовестно уволили и сбережения иссякли, тяжело и материально.
Собственно, Ирка не жалела, что вернулась. Закончила секретарские курсы, работала, не скучала. А Питер? Да хрен с ним, с Питером!
На каблуках, зябко кутаясь в опрометчиво надетую в обед по теплу весеннюю курточку, Ирка бодро прошагала две трети пути.
Осталось миновать круглосуточный цветочный магазин, больше похожий на место казни мягких игрушек: за стеклом среди холодильников с розами, нарядных букетов в хрустящей бумаге и комнатных доходяг в горшках, бедные плюшевые мишки болтались повешенные под потолком; пробежать мимо приземистых домиков за разномастными заборами — одного пустого под снос и семи обжитых, — и будет её двухэтажный теремок.
Ирка обошла очередной вал снега, скопившегося на обочине за зиму. Плотный, грязный, лежалый, днём он подтаивал, стекая на дорогу блестящими на солнце ручейками. К позднему вечеру, как сейчас, весёлые ручейки застыли на асфальте ледяной коркой.
«Мама, — подумала Ирка, услышав звонок. — Уже волнуется».
Вытащила из кармана телефон. Отвернулась от слепящего света фар, но не успела ответить. Осенние сапоги предательски заскользили, земля дрогнула, уличные фонари накренились, и асфальт стремительно понёсся навстречу.
Визг шин. Хруст сминаемого снега. Скрежет. Удар…
— Твою мать!
Она упёрлась руками. Села. Потрогала голову: вязаная шапка смягчила удар. Заднице повезло меньше: бедром Ирка шарахнулась на славу. Колену досталось больше всех: рваные колготки, содранная кожа, кровь.
— Сука! — скривилась Лебедева, рассматривая коленку.
Колготки жалко. Но за телефон испугалась больше, тот отлетел куда-то в сторону.
В сторону улетевшей с дороги машины. А машина…
Протаранив снежный бугор, машина погнула Есауловым профнастил забора, врезалась в дерево и застряла в снежном сугробе. В дыру покорёженного забора громко, хрипло и монотонно лаял пёс. Пса звали Буран.
Да, Ирка знала тут каждую собаку. Она тут родилась, росла, выросла.
И каждая собака её тоже знала.
— Да заткнись ты, Буран, — скорее попросила, чем приказала Ирка, поднимаясь с асфальта.
