Поймали его, избили, а потом сожгли дом.
— Почему?
— Потому что у каждого в этом паршивом городишке воровство и предательство впечатаны в самое сердце, от мэра и полиции до всех этих жуликов, которые загружают и разгружают свою добычу прямо у нас под носом.
Повисло долгое молчание.
— Пойдем прогуляемся. Не то меня в дрему потянет, а спать я пока не хочу. И угости меня кофе, потому как с моей нынешней пенсией и мизерными доходами...
Профессор Сермонета решил проводить меня до городского кафе. С лестницы он спускался целую вечность.
— Твой паром когда уходит?
— Днем, — ответил я.
— Значит, время у нас есть. — А потом, другим тоном: — Они даже твоего отца пытались обвинить.
— Отца?
Мы шагали рядом по узким переулкам. Раньше я никуда и никогда не ходил со своим репетитором. Он не отличался дружелюбием, и хотя родители считали, что строгость — это его способ держать учеников в узде, мне всегда казалось, что именно в обращении со мной он избрал метод воспитания, какой обычно применяют к норовистым терьерам.
Я слышал, что на деле он — человек мягкий, но не знал, как из него эту мягкость извлечь.
В руке он держал трость и вкладывал всю душу в каждый шаг по булыжной мостовой — возможно, тем самым уходя от разговора. Вскоре я понял, что направляться мы можем только в одно место: виколо Сант-Эусебио. Когда мы добрались до запертой мастерской, я едва удержался от искушения брякнуть, что часто приходил сюда после его уроков и что именно здесь, насколько мне самому это известно, и началась моя жизнь.
— Слышал, краснодеревщик куда-то уехал, — сказал я, немного помолчав.
— А ты его знал? — спросил профессор.
«Знал ли я его? — хотелось мне крикнуть. — Я был в него влюблен. И сейчас влюблен. Потому и вернулся».
— Знал, — ответил я в конце концов.
— Мы все его знали. Не могу сказать, что знал его близко, но по вечерам, в кафе, после нескольких рюмок, он всегда начинал петь этим своим голосом.
— Каким голосом?
— Прекрасным голосом. Правда, всегда одну и ту же арию, из «Дон Жуана».
Больше никаких не знал. Ну, вот эту:
Notte e giorno faticarper chi nulla sagradir;…mangiar male e mal dormir…[7]
Дальше забыл, но он пел всю арию.
Я слишком хорошо знал эту арию и тут же добавил забытые слова. Мой отец ее тоже пел, сказал я, двадцатисе-кундную вариацию. Сермонета рассмеялся.
— А потом однажды ночью он исчез, — продолжал мой репетитор. — И уже, знаешь ли, никогда не вернется. По слухам, он где-то в Канаде.
