– И пусть они что хотят говорят – я знаю, ты убил душегуба, и никто, слышишь, никто не смеет тебя осуждать!
Когда в смотровую вошел Ломов, она сделала попытку накинуться на него с криком:
– Не отдам, не отдам вам мужа! Губители! Сволочи!
Но особый агент легко схватил ее за кисть и отшвырнул от себя так, что Василиса шлепнулась на пол. Муж помог ей подняться, и она посмотрела на Ломова с совершенно непередаваемой ненавистью.
– Ба… батюшки, бьют! Честную женщину бьют…
– Вон пошла, – негромко промолвил Сергей Васильевич.
– Я буду жаловаться… – начала Василиса, но слова застряли у нее в горле, когда она увидела холодные глаза Ломова. «Господи, смотрит, точно как тот душегуб… Свят, свят, свят!» Пятясь, она вышла из смотровой и даже дверь за собой прикрыла тихо, не хлопая ею.
– Вы тоже можете идти, – сказал Ломов фельд-шеру и сторожу. Помявшись, те удалились, а Сергей Васильевич взял стул и поставил его напротив сидящего штабс-капитана.
– У матери Колозина нашли улики, – сказал Ломов, опускаясь на сиденье. – Теперь ее обвинят в том, что она сознательно ввела следствие в заблуждение… и еще в нарушении других законов Российской империи.
Печка озадаченно моргнул.
– Конечно, ты его не убивал, – продолжал Ломов, причем в тоне его не было и намека на вопрос.
– Это, положим, странно, милостивый государь… – пропыхтел отставной штабс-капитан. – Мы с вами на брудершафт все-таки не пили… Зачем же «тыкать»? Я офицер…
– Калибр у твоего револьвера не тот, – безжалостно промолвил Сергей Васильевич.
– Все ты хорошо описал… и Колозина с фонарем, и ограду, и ночь… только вот калибр тебя подвел.
Штабс-капитан сгорбился, съежился и обхватил себя руками.
– Я понимаю, зачем ты сказал, что ты убил его, – продолжал Сергей Васильевич. – Чтобы жена сочла тебя героем… хоть так, хоть раз в жизни. И вообще, если бы у тебя хватило духу на убийство, ты бы вовсе не Колозина прикончил первым делом, а ее.
– Ну… – начал Печка в величайшем смущении, но не удержался и все же улыбнулся. – Странный вы человек, сударь… Конечно, мы с ней ссоримся… а как ее сестру с семьей зарезали, так я света белого невзвидел… Но убить? У меня же никого нет, кроме нее…
Ломов повернул голову к двери за доли секунды до того, как она раскрылась. На пороге стоял товарищ прокурора Ленгле.
