Мне казалось, что когда все закончится, ты оживишь Наэллу, наваждение спадет. Это было самой большой моей ошибкой. Оно не спало. Ты уехала, а я… Я пытался заставить себя любить, радоваться, наслаждаться, не думать. Сначала получалось, но с каждым днем я все ясней осознавал, каким был идиотом. Я забрал у тебя часть души, возвращая за твой счет собственные долги перед Наэллой, забрал, а потом выбросил из жизни. Все эти восемь лет я пытался заставить себя смириться с тем, что эту свою ошибку должен искупать именно так — издалека следя за тем, как ты живешь, как тебе хорошо где-то далеко от меня, как ты в кого-то влюбляешься, с кем-то связываешь свою жизнь, становишься счастливой.
Но я не выдержал даже этого. Помчал за тобой сразу же, как только возникла такая возможность. Тебе действительно было опасно оставаться во дворе, но, черт побери, можно ведь было придумать еще сотню способов, как забрать тебя оттуда! А я решил привязать к себе. И теперь не знаю, за что ненавижу себя больше — за то, что твоя душа уже никогда не будет целиком и полностью твоей или за то, что связал нас, не спросив.
Поверь, ненавижу, но не жалею.
Мужчина сделал паузу; вновь неотрывно смотря в зеленые глаза напротив, а потом продолжил:
— Наэлла все видела. Первое время ей было сложно. Сложно осознать, что произошло с ней, что произошло с нами, с нашим миром, нашим ребенком… Но время шло, она смирялась, а еще пыталась понять меня. Для нее прошел день, для нее не было десятилетий ожидания. Для нее не существовало тебя, а я каждый божий день видел в ее глазах твой взгляд, в ее движениях твои жесты, в ее голосе слышал отголоски твоего.
Мне казалось, что я в болоте. В болоте вины перед тобой, перед ней, и так оно и было. Эту вину осознавал не только я, Наэлла тоже. И она знала, что может ею воспользоваться. Она взяла с меня слово, что десять лет я проведу с ней. Хотя бы в память о нашем не родившемся ребенке. Хотя бы в память о наших чувствах. Хотя бы в оплату долга за то, что распорядился ее жизнью, не спросив. Тем более… она ведь была права, говоря, что никаких прав вмешиваться в твою жизнь я не имею, потому должен дать шанс хотя бы нам.
Я осознавал свою вину и принял условие. Остался год.
— Ты пообещал ей десять моих лет, — фраза не звучала как вопрос. Да это и ни был вопрос. Что было бы, появись он при дворе раньше? Появись сразу же после отъезда? Появись, покайся, объяснись… Она простила бы. Не потому, что близких надо прощать, а потому, что не смогла бы не простить. Кого угодно.
