Подкова какое-то время с молчаливым вниманием смотрел на Афанасия, затем спросил:
— А что же ты не на войне?
На это Лыков ничего не ответил, и молчание его было настолько красноречивым, что никаких других вопросов к нему не возникло. Последовал вопрос к обоим сразу:
— Ну, а где же вы познакомились?"
"— В новосибирской крытой, — ответил Раздабаров. — Парились в одной и той же хате. Там и сошлись.
— Ну, хорошо, — после молчания произнес Подкова. — Будем считать, что познакомились. Да вы присаживайтесь, ребятки.
Вон на ту скамеечку.
Приглашение присесть на скамеечку значило многое. И прежде всего, что экзамен Раздабаров и Лыков выдержали. Подкова им поверил. А коль поверил Подкова, то поверят и прочие арестанты. Теперь предстоял разговор другого плана.
— Ну, а как думаете жить дальше? — спросил Подкова.
— По совести, — ответил за двоих Лыков.
По совести — это означало по уголовным правилам и понятиям, а они были известны: отказываться от работы, не вступать в какие бы то ни было контакты с лагерной администрацией, держаться своего круга, то есть общаться исключительно с теми, кто осужден за грабежи, кражи и убийства, но никак не с бытовиками и не с политическими.
— По совести — это хорошо, — сказал Подкова. — А только вы народ на зоне новый, здешние порядки вам незнакомы… И потому вас попытаются поломать через колено. А это очень больно. Не каждый выдерживает даже из нашего брата блатного. Один кондей[1] чего стоит! Холодно, голодно…
— Ну, — беспечно махнул рукой Раздабаров, — кондей так кондей! Нам не привыкать! Заодно сравню, который из них мне больше по сердцу — польский или здешний! И расскажу вам!
— Хорошо, — неопределенно произнес Подкова.
— Теперь — спрашивайте.
— Да вопрос-то у нас всего один, — сказал Раздабаров. — О здешних порядках…
— А что порядки? — глянул на Раздабарова Подкова. — Порядки — как и везде. Правильные порядки. Вот мы. Там, — он вяло махнул рукой, — бытовики и всякая такая контрреволюция. Отношения между нами мирные.
Они не воюют с нами, мы не воюем с ними. Они работают, мы живем по закону. Не работаем. Сбрасываемся в общую кассу. Понятно, кто что может. Или — кто что раздобыл. В польских-то тюрьмах знают, что такое общая касса?
— Нет, — покрутил головой Раздабаров. — Там каждый за себя. Хоть ты подыхай, а никто к тебе и не подойдет. Верней, подойти подойдут, но лишь затем, чтобы взять у тебя твое, когда ты отчалишь.
— Не по закону, стало быть, живут? — уточнил Подкова.
