– Да как же не убивал, когда убил!
– Мы с вами этого не знаем, – мягко уверяла ее Люба. – Нас с вами там не было, и мы своими глазами ничего не видели.
– Да нечего мне своими глазами-то видеть, я и так все знаю! – заявила Кемарская.
Наконец она наговорилась всласть и ушла к себе на второй этаж.
– Спасибо тебе, Родинька, что вызвался пойти завтра с ней, – сказала Люба. – Но только я, наверное, все-таки отпрошусь и пойду с вами. Она вздорная и склочная старуха, тебе одному с ней не справиться.
– Ну зачем, Любаша? Ты так ждала этих трех выходных, чтобы побыть с детьми и отдохнуть как следует! Жалко же тратить целый отгул.
"
"– Тебя мне тоже жалко, – Люба улыбнулась. – Она из тебя всю кровь выпьет. Решено, завтра пойдем все вместе. И потом, ты ведь тоже будешь нервничать, а кто тебя поддержит, если не я? Да и я на работе буду сидеть и думать, как там все идет, признают ли Геннадия виновным, буду волноваться, переживать. Лучше уж пойти туда и своими глазами все увидеть. Сейчас позвоню начальнику и предупрежу, что меня завтра не будет.
В прошлом году Любу Романову повысили в должности, теперь она была старшим экономистом, а поскольку Леля подрастала и болела все меньше, больничные по уходу за ребенком Люба брала все реже и, находясь на хорошем счету у руководства, вполне могла позволить себе взять отгул, оформив все задним числом и просто предупредив начальника по телефону.
* * *Перед Олимпиадой Москва опустела, проституток и бомжей отловили и вывезли за 101-й километр, всех, кого можно, отправили в отпуска, иногородних в столицу старались не пускать – купить билет в Москву можно было, только предъявив командировочное удостоверение, но на места пришла строгая директива: в командировки в столицу стараться без острой нужды не отправлять.
Даже детей и подростков постарались убрать из города, предоставляя путевки в пионерские лагеря не на 26 дней, как обычно, а на целых 40.
Неподалеку от здания суда, где слушалось уголовное дело по обвинению Геннадия Ревенко в убийстве жены, сидел мужчина лет сорока, с седыми висками, одетый бедно, но опрятно: дешевые, много раз стиранные джинсы индийского производства, ковбойка в клеточку, темно-синяя неброская легкая куртка, на голове кепи.
Мужчина посматривал в сторону красного кирпичного здания, где должно было вершиться правосудие, и не торопясь жевал печенье, которое доставал из маленькой прозрачной упаковки, украшенной разноцветными кольцами – символом олимпийского движения.
