– Да речь же не идет о том, чтобы кого-то не позвать! Речь идет о том, что если ты всех их хочешь видеть на своем дне рождения, то надо это соответствующим образом организовать, и думать об этом пора уже сейчас, чтобы потом не было спешки и неразберихи. Исходи из того, что в этой квартире за стол одновременно можно усадить не больше двадцати человек. Ну, в самом крайнем случае – двадцать два поместятся. А теперь давай просмотрим список и решим, можем ли мы разбить твоих гостей на три группы. Отдельно – коллеги по работе, отдельно – друзья и однополчане, отдельно – родственники.
"
"В списке, составленном отцом, не было Тамары и ее мужа, но Люба решила сделать вид, что не заметила этого. Впрочем, говорить с Николаем Дмитриевичем на эту тему было совершенно бессмысленно: отец так и не простил строптивую старшую дочь и даже слышать о ней не хотел.
После ужина они посидели над списком, переставляя людей из группы в группу, стараясь не выйти за пределы того количества гостей, которое может уместиться за столом в самой просторной комнате, и при этом сделать так, чтобы людям из одной группы было интересно друг с другом.
Николай Дмитриевич измучился и в конце концов рассвирепел настолько, что сорвал с носа очки для чтения и в ярости швырнул их на покрытый ковром пол.
– Я больше не могу этим заниматься! Вот раньше…
– Папа, раньше – это было раньше. Твои коллеги поздравляли тебя на работе, а маминой заботой было собрать твоих личных друзей. У тебя вообще об этом никогда голова не болела, за тебя все решали и все делали.
Это время закончилось, и тебе придется к этому привыкнуть. Твое шестидесятилетие мы отмечали, когда была жива мама и ты был на высокой должности, после этого были обычные дни рождения, с которыми я справлялась сама, но теперь – другое дело. Семьдесят лет – это серьезная дата, ее нужно отметить как следует, и без твоего участия ничего не получится. Поэтому надень, пожалуйста, очки, – с этими словами Люба нагнулась, подняла с пола очки и протянула отцу, – перестань злиться и давай заниматься делом.
– Настырная ты, Любка, и упрямая, ничем тебя не собьешь, – проворчал отец. – Как Томка стала.
Люба замерла и почувствовала, как затряслись ее руки. Впервые за много лет отец вслух произнес имя старшей дочери. Что это значит? Отец сердится на нее так же сильно, как в свое время на Тамару? Или, наоборот, злость постепенно проходит, сейчас он уже может произнести имя, а потом, бог даст, и вовсе смягчится?
Вечером она рассказала обо всем Родиславу.
