Вот она начала ходить и ныть, что нет справедливости на свете, что уже была амнистия в связи с шестидесятилетием образования СССР, и Геньку не выпустили, теперь еще одна амнистия, всех выпускают, а он как сидел, так и сидит, и сколько же ей еще, одинокой и немощной, мыкаться без помощи и поддержки, и пусть бы Родислав, как он есть важный чиновник в МВД, пошел бы куда следует и поговорил с кем надо, чтобы Геньку несчастного отпустили на свободу. Уж Родислав ей и так, и эдак растолковывал, что эта амнистия касается в первую очередь участников войны, а вообще под амнистию подпадают в основном те, кто совершил менее тяжкие преступления и получил небольшой срок, а убийц, да еще непризнавшихся и нераскаявшихся, не амнистируют.
Но Татьяна Федоровна ничего слушать не хочет, и долбит, и долбит бедолагу Родислава, чтобы он воспользовался своими связями и добился освобождения Геннадия. Еле угомонилась.
– Но все-таки угомонилась?
– Так отвлеклась на антиалкогольную кампанию! Шуму-то сколько было! Все газеты напечатали постановления ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Указ Президиума Верховного Совета, тетки в транспорте нахваливали Горбачева, это у них главный стал после смерти Черненко, и радовались, что теперь пьющих мужиков к ответу призовут и будут бороться всем миром с пьянством и алкоголизмом.
– Ах да, – вспомнил Камень, – про это я знаю, просто запамятовал, что это был восемьдесят пятый год. И что Кемарская?
– У-у, она как про это дело услыхала, так враз про несчастного зятя забыла и давай Родислава донимать, чтобы он ей подробно рассказал, как теперь будут сажать за пьянство и алкоголизм.
Опять он ей растолковывал, что сажать будут не за пьянство, а за нарушение правил торговли спиртными напитками и за распитие в общественных местах и на работе. А ежели человек пьет дома, то и пусть себе пьет, посадить его за это не могут. А она возмущается, кричит, дескать, как это так, пьянство – такое зло, а сажать за него нельзя. Жуткая старуха, кому хочешь мозг выклюет.
– Ладно, давай дальше.
"
"– А дальше… это у нас май месяц, значит, у нашего Николаши день рождения, двадцать лет. Он, само собой, в кругу семьи сначала праздновать не собирался, но потом сообразил, что надо бы подлизаться и за все прошлые грехи, и на будущее, и заявил Любе, что хотел бы провести этот день со своими родными, без всяких там друзей и девушек. И тетю Тому, говорит, давай пригласим с дядей Гришей, очень я их люблю и очень по ним соскучился. Ну, Люба и растаяла сразу.
