Ира просидела почти до вечера, когда чувство голода выгнало ее с кладбища и заставило, как собаку по запаху, подойти к маленькому магазинчику, в который подвезли хлеб.
Ирина зашла внутрь и долго смотрела, как пухлая продавщица сноровисто разбрасывает булки и буханки по полкам. Она и не думала ничего просить, но продавщица, глянув на нее, недовольно сказала:
— Иди, иди отсюдова. Нечего тут попрошайничать.
Ирина повернулась и пошла прочь, поняв только одно — что стоять здесь ей нельзя. Она уже дошла до выхода, когда женщина опять окликнула ее:
— Эй, ты, ну-ка постой! На вот тебе…
Выйдя из-за прилавка, она сунула Ирине румяный, мягкий батон и подтолкнула к двери.
Стоя под навесом и глядя на косые струи дождя, Ира откусывала хлеб большими кусками и, давясь, торопливо глотала. Четверть батона она припрятала, хотя ей очень хотелось доесть и его. Но она поняла, что завтра здесь может быть другая продавщица и она окажется не такой доброй. Нужно было подумать о том, где взять еды.
Со следующего дня посетители кладбища могли видеть у входа женщину неопределенного возраста, с землистым лицом, сутулую, которая молча стояла, положив возле ног невесть откуда взявшуюся коробку из-под конфет «Баунти».
Коробка была совершенно неуместна для подаяния, но женщина этого не замечала. Она кланялась каждому, кто бросал какие-нибудь деньги в коробку, и смотрела перед собой невидящими глазами.
Поначалу Ирину пытались гнать местные нищие, но ей повезло — ее взяла под свою защиту Марья-искусница, толстая гнусавая баба лет пятидесяти, быстро передвигавшаяся на инвалидной коляске.
Она сразу поняла, что новенькая не в себе, и взяла ее в оборот — привела в свой закуток, одела, как полагается (на голову — черный платок, на ноги — стоптанные кроссовки), научила креститься. С тех пор Ирина приходила ночевать к Марье-искуснице в ее убогую конуру, а днем стояла на своем обычном месте около ограды, крестясь и отбивая поклоны. По вечерам она шла на свои могилы, пока Марья-искусница распоряжалась собранными ею деньгами — покупала в магазинчике бутылку портвейна и немудрящую закуску, а безмозглой девке, к которой она даже привязалась, — хлеба и чего-нибудь пожрать попроще.
"
"Такая простая жизнь продолжалась до тех пор, пока однажды около Ирины не остановился приличного вида парень и, присмотревшись к ней повнимательней, не ахнул:
— Ирка! Елки-палки, Ирка Шемякина! Ты что, не узнаешь меня? Я Алеша. Алеша Тихонов.
Он смотрел на нее во все глаза, качая головой.
