— Вот и чудненько, — обрадовался следователь, возвращаясь на свой стул и начиная что-то писать на бланке. — Хорошо, что отпираться не стала. Рассказывай, кому еще вещи продавала: когда, что именно, за сколько, у кого взяла.
— Вы… вы что? — опять начала заикаться Вика. — Я никому! Ничего! Я только эти сапоги — и все!
— Ну конечно, конечно, — следователь наморщил гладкий лоб и стал похож на магазинного пупса. — Так и запишем: вину признала частично.
— Я не частично, я целиком… — всхлипывала Вика.
— Тогда подписывай, раз целиком, — неожиданно грубо заорал на нее гладколицый.
— Выкобенивается тут: то признала, то не признала… Внизу ставь подпись, дура!
Вика не помнила, как она вышла из высокого серого здания. Ничего не соображая, прошла два квартала, свернула в первый попавшийся сквер, занесенный снегом, и села на холодную скамейку. Руки замерзли, но варежек в карманах почему-то не оказалось. Она прижала руки к лицу и разрыдалась.
Жизнь закончилась, Вика это точно знала. Балет, театр, училище, подруги — всему наступил конец.
Как и мечтам о выступлениях в Большом, толпах поклонников, цветах, аплодисментах и всем остальном, что обязательно должно было наступить в ее жизни, но по нелепой случайности уже никогда не наступит.
Она не очень представляла, что ее ждет дальше и почему ее не сразу посадили в камеру, а отпустили, но понимала: деваться ей некуда. Вика перестала рыдать и посмотрела на мокрые красные ладони. Может быть, повеситься? Или броситься с крыши? Но она знала, что не сможет — слишком страшно, а главное — навсегда .
Слезы у нее высохли, и она смотрела перед собой пустыми глазами. Постепенно начало темнеть, зажглись фонари. Надо было вставать и идти домой, но Вика не могла подняться с места. Дома родители, дома ужин, дома была жизнь, которая теперь для нее закончилась. И возвращаться в эту закончившуюся жизнь было пыткой. Ведь предстояло рассказать родителям… Или им уже все рассказали?
У нее закружилась голова, потому что она очень давно ничего не ела. Вика попробовала встать, но снова упала на скамейку.
Следствие, потом суд, затем — тюрьма. Вот что ее ждет. Она попыталась вспомнить, что было написано на том большом листе, который она подписала, но ей вспоминалось только «В том числе предлагала купить сапоги иностранного происхождения…». Иностранное происхождение сапог показалось ей вдруг очень смешным, и Вика истерично рассмеялась. Смех перешел в икоту, которая никак не прекращалась, потом в рыдания и опять в икоту.
