– Я умолкаю и прочищаю горло. – В смысле, по меркам Лихости. Четыре страха – неслыханно! Как ты можешь отрицать это?
Он пожимает плечами. Похоже, ему нет дела до своего таланта или положения в Лихости, и именно этого я ожидала бы от альтруиста. Не уверена, как это расценивать.
– У меня есть теория, что самоотверженность и храбрость не так уж далеки друг от друга, – произносит он. – Тебя всю жизнь учили забывать о себе, и при появлении опасности это становится твоим первым побуждением. С тем же успехом я мог бы вступить в Альтруизм.
Внезапно я чувствую тяжесть. Для меня всей жизни оказалось недостаточно. Мое первое побуждение – по-прежнему самосохранение.
– Ну да. Я ушла из Альтруизма, потому что не была достаточно самоотверженной, как бы сильно ни старалась.
– Не совсем. – Он улыбается мне. – Девушка, которая позволила бросать в нее ножи, чтобы заслонить друга, которая ударила моего отца ремнем, чтобы защитить меня… Эта самоотверженная девушка разве не ты?
Он понял обо мне больше, чем я сама. И хотя невозможно поверить, будто он может что-то ко мне испытывать, учитывая все, чем я не являюсь… нет ничего невозможного.
Я хмурюсь, глядя на него.
– Похоже, ты внимательно следил за мной.
– Мне нравится наблюдать за людьми.
– Возможно, ты был создан для Правдолюбия, Четыре, потому что ты ужасный лгун.
Он кладет руку на камень рядом с собой, его пальцы составляют единую линию с моими. Я опускаю взгляд на его руки. У него длинные тонкие пальцы. Руки, созданные для точных, искусных движений.
Не руки лихача, которые должны быть широкими, крепкими и готовыми крушить и ломать.
– Ладно. – Он наклоняется ближе и не сводит глаз с моего подбородка, губ и носа. – Я следил за тобой, потому что ты мне нравишься.
Он произносит это откровенно, бесстрашно и вскидывает взгляд на меня.
– И не называй меня Четыре, ладно? Приятно снова слышать свое имя.
Вот так он наконец и раскрывает свои карты, и я не знаю, что ответить. У меня горят щеки, и на ум приходит только одно:
– Но ты старше меня… Тобиас.
Он улыбается мне.
– Ага, эта огромная пропасть в два года попросту непреодолима.
– Я не пытаюсь себя принизить. Просто не понимаю. Я младше. Я не красавица. Я…
Он издает низкий смех, который словно поднимается из самой его глубины; и касается губами моего виска.
– Не притворяйся, – хрипло говорю я. – Ты и сам это знаешь. Я не уродина, но определенно не красавица.
– Ладно. Ты не красавица. И что? – Он целует меня в щеку. – Мне нравится, как ты выглядишь.
