Все, что Доминика говорила о деньгах из трастового фонда, было отвратительно и вульгарно, а в отношении к матери и вовсе мерзко.
— Мы можем поговорить о твоем дне рождения позже, — сказала Гаэль, не желая показывать дочери, как ей больно.
В глазах матери стыли слезы, но Доминика предпочла их не заметить и резко сказала:
— Увидимся следующим летом, если надумаешь приехать. И не вздумай тащить его сюда.
— Кристофер мой будущий муж, — напомнила Гаэль. — И дом этот принадлежит мне.
— Пока. Ты можешь им пользоваться, но когда-нибудь он перейдет ко мне.
Имей в виду, я не приеду, если он будет там.
— Тебе нет нужды быть такой циничной и жестокой, Доминик, — грустно заметила Гаэль, — ни со мной, ни с Кристофером. Я люблю тебя, но люблю и его. И вовсе не пытаюсь оскорбить тебя или унизить тем, что выхожу за него замуж. Но у меня тоже есть право на личную жизнь.
Как ни пыталась она урезонить дочь, все было бессмысленно.
— Скажи это кому другому! — отрезала Доминика и стремительно вышла из комнаты.
Гаэль услышала, как хлопнула входная дверь.
Час спустя, когда она слонялась по квартире, совершенно потерянная, потрясенная бездушием собственной дочери, то обнаружила, что Доминика перенесла в ее комнату все рождественские подарки и приложила записку, что все это ей ни к чему.
Гаэль отнесла все обратно в комнату дочери и сложила на кровати. Еще несколько дней она ждала ее возвращения, но Доминика даже не позвонила. Гаэль не знала, как связаться с ней, поэтому лишь оставила записку с поздравлением и пожеланием счастья в новом году.
Когда вернется, найдет.
Она чувствовала, что теряет дочь, но сдаваться не собиралась. У нее есть Кристофер, ее любовь, ее будущее.
Гаэль позвонила ему и сообщила, что прилетит завтра, в канун Нового года. Они не созванивались два дня: она все надеялась сообщить ему хорошие новости, но их нет и не предвидятся. Ей очень не хотелось говорить, как отвратительно и жестоко повела себя Доминика.
— Как все прошло? — спросил Кристофер, хотя по голосу уже понял, насколько Гаэль оскорблена и ранена, как грустна.
— Не слишком хорошо, — призналась она устало: поездка совершенно вымотала ее, испортила праздник.
Кристофер нисколько не удивился, потому что верил в Доминику куда меньше, чем ее мать. Эта несчастная озлобленная особа с исковерканной душой срывала всю неудовлетворенность жизнью на матери, стремилась причинить ей боль.
Странно, что в столь юном возрасте она никого не любила, кроме одного человека — своего отца.
